2050. Карты местности

#

Прежде чем стало неловко за мысль, что хочу заработать на имуществе мертвеца, я успел прикинуть, сколько стоят одни только контроллеры движения. Соблазн был большой, тем более что я ничего не крал и вообще ничего противозаконного ещё не совершил. Разве что взломал замок гаража.

Да, взломал замок. Не знаю, что на меня нашло. Наверное, надо было звонить в полицию. Но в моём рюкзаке — как и всегда —  валялся набор отвёрточек, да и замок был совсем простым.

И внутри, за дверью, что-то стучало и тикало. Робот, скорее всего. А я не могу просто так стоять и слушать, как механизм расшибает себя впустую.

И главное, я был не в своей тарелке с утра.

Сегодня утром я позвонил М*** в очередной раз. Посидел, послушал гудки. Пятый гудок. Шестой, седьмой.

И вдруг понял, что тот умер.

Не мог же он просто взять и пропасть на три месяца. Скорее всего, просто умер. Хотя М*** не выглядел дряхлым: полностью седой, но ещё очень бодрый. Двигался не по-стариковски и смотрел ясно. И глаза были всегда красными, как у человека, который любит читать допоздна. Интересно, сколько именно ему было лет?

А кем он работал? И где живёт?

Чем больше я думал про это, тем больше мне хотелось, чтобы он взял, наконец, трубку.

Я не был готов к тому, что он возьмёт и исчезнет. Ещё меньше — к тому, что мне станет его не хватать. И что мне станет интересно, кто же на самом деле такой этот странный дед.

У меня все клиенты странные. И мне одинаково всё равно, кто они и почему ко мне обращаются. Я запрещаю себе этим интересоваться из деликатности. Но у меня всегда было чувство, будто я ещё что-нибудь узнаю об М***. Расспрошу.

Но он просто умер.

Больше двух лет М*** приходил ко мне с заказами. Приносил с собой одинаковых роботов неясного назначения:  у них было тельце размером с кулак, не имевшее никаких портов и выступающих частей. Разве что простые ножки или гусеницы, чтобы бегать или ездить. От меня требовалось немного программирования. Замена микросхем, добавление функций. Мелкий ремонт.

Такого хорошего заказчика потерял. Чёрт. Хотел уже бросить работу и полностью перебраться в свою лавочку. Маленькую, но свою.

Дед исправно платил, но я вдруг понял, что расстроился не из-за денег. Хотя из-за чего в таком случае?

Ко мне часто приходят с заказами на секс-игрушки. Но М*** не похож на человека, которому такое нужно. Ещё он не похож на наркоторговца и выжившего из ума богача. Строго говоря, он ни на кого не похож.

Не был похож.

Я заставил себя поискать в интернете его имя. Итак, М*** был художником. Умер два месяца назад. Он не забрал свой последний заказ и больше никогда ничего не закажет. И я не знаю, где бы мне ещё такого клиента взять.

Я положил три механизма в обувную коробку и отправился туда, где отдавал заказы М***. У него был небольшой домик с гаражом возле парка. Обычно он встречал меня на крыльце, всегда одетый во что-то белое, как будто сегодня праздник. Я собирался постучаться в двери, и если дома окажется кто-то из родственников, отдать заказ. И быть может, что-то узнать о старике.

Мне никто не открыл. На улице никого не было. А изнутри гаража что-то стучало. Вот я и не выдержал.

Внутри пахло смазкой, как у меня в мастерской. Через дверь в гараж проникло немного света: достаточно, чтобы разглядеть, что лежит на стеллажах — роботы, конечно. Все эти маленькие странные механоиды, с которыми я имел дело.

Их было много. Непривычно много. Я и подумать не мог, что за эти годы столько перечинил. Мы встречались с М*** несколько раз в месяц. Я брал их на ремонт по одному, может по паре за раз. И вот они здесь все в этой комнатушке. Некоторые шевелятся.

Но кто и зачем будет хранить это всё?

И главное: для чего они? И почему они так выглядят?

Когда он мне их отдавал, они были без корпуса. Обычно воображения и смекалки хватает догадаться, какой корпус будет у игрушки. Я стараюсь об этом не думать. Вы не поверите, когда узнаете, какие задачи поручают роботам. Если робот достаточно умён, чтобы диагностировать  передозировку у владельца, то некоторые доверяют ему свою жизнь. А когда начинают доверять свою жизнь, то потом доверяют и всё остальное. И уж тем более…

Нет, это не для секса. Говорят, седина в бороду — бес в ребро. Борода у М*** была замечательная, а насчёт беса я сильно сомневался.

Я выключил того робота, что стучал, и взял его на руки.

Робот размером чуть больше моего кулака. Формой почти как яйцо, серый. Пахнет пылью. Напоминает чесночную головку, но весь будто помятый и в целом не очень похожий на растение. И вообще ни на что живое.

И ведь это я потрудился над тем, чтобы он смог снова ходить. И летать. Вот только куда? Куда прикажут. Можно задать координаты. Можно включить распознавание лиц, так что робот дойдёт до нужного человека. Обычно так делают для самодоставляющихся посылок.

Но это — вот это вот — оно зачем кому такое нужно?

Я решил, что задам вопрос родственникам М***, когда их разыщу. Невежливо совать нос, но в конце концов: я потратил сотни часов своей жизни на эти округлые… как их назвать?

Я задумался. Потом понял, что взломал дверь и стою в гараже, куда меня никто не приглашал. И прежде чем искать родственников М***, надо убрать следы взлома.

Я аккуратно поставил затихшего робота на полку и починил замок.

 

А через день снова взломал эту дверь.

Спустя несколько дней я начал обманывать и следить, а потом практически убил человека. Но сперва взломал дверь.

Никаких родственников я найти не смог. Старик жил один. Старик занимался не пойми чем. У старика было мутное прошлое. У меня был целый гараж маленьких роботов и никаких объяснений.

Тогда я решил посмотреть на них поближе. Взял рабочий компьютер, рюкзак с проводами и адаптерами, закрыл офис и направился к гаражу, стоящему на окраине городского парка.

Почему я захотел уйти на фриланс? Потому что не мог уже больше сидеть на работе. Точнее, потому что не мог часами программировать из точки А в точку Б по техническому заданию, которое мне спустил менеджер со своего четвёртого этажа на мой сто шестой. Сижу, вожу мышью по коврику, выставляю свойства программного объекта, и чувствую, как рука тяжелеет. То ли жизнь проходит мимо, то ли я прохожу мимо жизни.

И я открыл свою лавочку. Ко мне стали обращаться разные странные люди с горящими глазами и заказывать вещи, которые не купишь в магазине. За это я брался с азартом. Отказывал только явно криминальным типам. К которым М*** явно не относился.

Хотя теперь я и не знал, что про него думать.

Я обвёл взглядом стеллаж.

— По крайней мере я знаю, что вы не бомбы. Не шпионы. Не наркокурьеры. Но кто вы такие?

Роботы не отвечали, хоть и были напичканы очень умной электроникой. И кстати, очень недешёвой. Я почувствовал сладкое щекотание в животе: если это барахло разобрать на запчасти, то можно очень неплохо перепродать некоторые чипы. У меня иногда случался неожиданный навар: бывало, клиент не возвращался за заказом месяцами, и я с чистым сердцем пускал запчасти в оборот, ощутимо наращивая маржу за счёт дармовых комплектующих. Прежде чем я почувствовал неловкость за мысль, что хочу заработать на имуществе мертвеца, сходу успел прикинуть, сколько стоят одни только контроллеры движения во всех этих тушках. В животе защекотало ещё сильнее.

Суммы хватало с лихвой, чтобы уволиться, дать рекламу фирмёшки и стать себе хозяином. Последние два года я тянул заказы параллельно с основной работой и изрядно устал.

«Заявление, — подумал я, — прошу уволить меня по собственному очень большому желанию».

Как можно прожить интересную жизнь? Не знаю. Но знаю, как прожить скучно: нужно всё время просидеть в офисе. Чтобы не сидеть в офисе, нужно, чтобы за тебя сидел кто-то другой. Ты должен открыть фирму и нанять работников. Для этого нужен стартовый капитал.

У меня не было стартового капитала, но была девушка. И был страх. Страх увидеть разочарование в её глазах и услышать «Но мы же не можем себе этого позволить». Сам я не боялся быть бедным: в бедности прошло всё мое детство. Но когда я представлял себе её лицо и серо-голубые глаза, в которых читается разочарование, то мне казалось, что есть два будущих.

Будущее, в котором мы слушаем джаз на большой веранде, открытой морю.

И будущее, в которое мы войдём, как в облезлую хрущёвку. В этой хрущёвке окна выходят на другую хрущёвку. Чердачные люки ведут не на крышу, а в подвал другого серого панельного дома. Вы начинаете паниковать и хотите выбежать из подъезда, жмёте на кнопку, железная дверь с писком открывается, и вы оказываетесь в затхлом подъезде другой хрущёвки — с такими же потемневшими углами и облупленной штукатуркой.

Все панельки одинаковы, каждый человек, живущий в панельке, несчастен по-своему.

Рука потянулась к карману, я вытащил смартфон и стал набирать сообщение для поставщика комплектующих, но, поколебавшись, стёр текст.

Вдруг выяснится, что целые  роботы будут стоить больше, чем запчасти. Мало ли, что придумал старик. Быть может, вот эта штука, похожая на подгнившую луковицу на ножках, умеет… умеет… Нет, идей у меня не было.

Я включил нескольких наудачу. Некоторые роботы остались без движения. Трое после включения выскочили из гаража, прежде чем я успел их поймать, и резво уехали прочь. Два экземпляра улетели. Тогда я решил: сперва сканирую память, потом включаю. Я просидел с уродцами, пока не стемнело, а потом снова пришёл с утра.

В нескольких из них нашлись адреса, по которым робота можно было отправить. Адреса и даже фотографии.

Уверяю вас, я держался до последнего: потратил несколько дней, копаясь в электрических мозгах: раскидал запчасти по стеллажам и полу, стараясь не накрошить чипсами на детали. Спина моя ныла от сидения в углу гаража на неудобном стуле. Я не нашёл ничего: ни плана, ни инструкции, ни чертежа, которые бы могли объяснить, какой команды ждут эти штуки.

И тогда решился на эксперимент.

Выбрал одного из роботов, в памяти которого были адрес и фотография. Перепрошил настройки, отвечающие за способ перемещения с полёта на шаг — и запустил доставку. И проследил.

 

Робот бежал по улице. Я шагал за ним, иногда тоже переходя на бег. Если вы думаете, что хоть одна сволочь сочла это подозрительным, то вы ошибаетесь. Увы.

Чем больше город, в котором ты живёшь, тем больше найдётся людей, которым ты совершенно не нужен. Тем проще затеряться. И — тут я это понял в первый раз — если ты гарантированно хочешь, чтобы к тебе никто не пристал, то лучше производить впечатление лёгкого сумасшедшего. Бормотать что-нибудь под нос, посматривать диковато на прохожих, шумно топать по слякоти. Ну или спешить с нервным видом за роботом странной формы.

«Чёрт, — подумал я, — как я дошёл до жизни такой? Это жадность? Да/нет/не знаю?»

Если бы сейчас меня схватили за рукав и спросили, в каком городе я живу, я бы сказал: «В капиталистическом». Прохожие, мимо которых мне приходилось маневрировать, были либо рабочими, либо владельцами средств производства. Это со мной началось вчерашним вечером, когда посмотрев на стеллаж с роботами, я вдруг сказал вслух: «Они мои». И хотя я понимал, что у закона на этот счёт другое мнение, я почувствовал, что имею право на механоидов. Я менял шестерёнки, прикусив язык от напряжения, ломал голову над кодом, часами вдыхал запах канифоли.

Моя девушка, послушав это, сказала, что я говорю чуть-чуть марксистские вещи. А для будущего владельца фирмы даже чуть-чуть марксизма это уже слишком.

 — Глянь в зеркало, — сказала она, — не растет еще борода и Фридрих Энгельс из левого плеча?

Она очень мило улыбнулась, но мне было невесело. Я понял, что меня загнали в угол, и посмотрел в зеркало, чтобы выиграть время.

— Я вижу в зеркале человека, который родился во времена, когда страна трещала по швам, — ответил я. — Мои родители бежали из Казахстана. Мы оказались в городе, в который при царе ссылали неугодных дворян. Каждый человек, который что-то соображал, мечтал оттуда выбраться. Эта карма ссыльного города досаждала не меньше, чем жара и пыль. Я выбрался в столицу. А М*** здесь жил всегда. Сытый, с квартирой в центре. Он был художником, то есть развлекался всю жизнь.

— Это если роботы для развлечений. Ты ведь не знаешь. Может, он ими зарабатывал.

— Вот именно. Я почему-то отмёл с порога теорию, что это не секс-игрушки. Но что, если это так? Что если он держал электронный бордель?

Девушка нахмурилась и отвернулась: ей не нравились подобные разговоры.

— В любом случае, — сказал я. — По факту я был его наёмным работником. Не имею ли я право на долю в предприятии?

Она пожала плечами.

Тогда я подумал, что это означает «Я не знаю, отстань». Сейчас, хлюпая ботинками и потея под весенней курткой, я подумал, что это также означает: «Я не знаю, что с тобой происходит. И я тебя не узнаю́». Я и сам не знал.

Но знал, что не остановлюсь. Не сейчас.

Я свернул вслед за роботом в арку. Потоптался у подъезда, пока кто-то не открыл дверь. Взбежал следом на третий этаж и поднялся ещё выше на площадку между этажами так, чтобы видеть дверь, перед которой остановился робот.

Робот подпрыгнул и нажал кнопку звонка.

Дверь открыл носатый юноша лет двадцати пяти с видом полусонным и озабоченным. Он недовольно осмотрел пустую лестничную клетку, а потом его взгляд упал на робота.

Его лицо стало похожим на фарфоровую чашку. Потом на фарфоровую чашку, которую разбили. Потом склеили. Потом чашка старалась сохранить прежний вид, но у неё плохо получалось.

Я разбираюсь в таких вещах, потому что несколько лет проработал с людьми, которым страшно или стыдно. Впрочем, я ни разу не видел, чтобы человеку стало очень страшно и стыдно за половину секунды.

— Что там такое? — спросили из глубины квартиры.

— Это… мне пришло… — пробормотал юноша. Потом кашлянул и сказал очень громко: — Это наушники. Доставка. Прислали новые наушники.

Он стал озираться, и я, стараясь не дышать, отошёл от лестницы. Дверь хлопнула. Я выглянул снова. Площадка была пуста. Парень забрал робота.

 

Тем вечером я не смог уснуть. А с утра отправился по тому же адресу. Чёрт с ним, подумал я. Спрошу его напрямую.

Дверь открыла женщина средних лет. Я назвал имя парня.

— Его нет, — ответила она. — А вы?…

— Его приятель, — сказал я. — Мы договаривались, что я зайду.

Женщина как-то странно промолчала.

— Мы договаривались, что послушаем новые наушники. Он вчера купил новые наушники. И мы…

— Ему плохо, — ответила женщина.

— Ладно… я зайду потом. До свидания, — сказал я и остался стоять.

— Послушайте, — вдруг сказала женщина, — вчера вечером он случайно принял большую дозу снотворного. Сегодня он в больнице. Пока не пришёл в себя.

Я не знал, что сказать. Но у меня на этот случай есть правило. Если нужно, чтобы человек разговорился, а задавать ему прямой вопрос неловко, то можно повторить его последнюю фразу.

— Он принял снотворное, — сочувственно сказал я. Мне и в правду было жаль парня с треснутым фарфоровым лицом. — Случайно. Слишком большую дозу.

— Целый пузырёк, — сказала женщина.

— Принял целый пузырёк, — повторил я.  — Случайно.

И тут же понял, как это звучит. Никто не может принять целый пузырёк случайно. Господи Иисусе!

— Вы ничего об этом не знаете? — уже не скрывая беспокойства, спросила женщина. — Всё было хорошо. Уже давно всё было хорошо!

Я помотал головой.

— Извините, — сказал я. — Я перезвоню.

Женщина кивнула, закусила губу и стала смотреть в сторону.

Дверь захлопнулась, и я пошёл домой на ватных ногах.

 

Прежде чем отправить второго робота, я хорошо подумал. Сперва я даже решил от греха подальше разворотить их всех к такой-то матери. Даже назначил встречу с продавцом запчастей, чтобы сгрузить ему самые востребованные чипы. Но тут же написал вдогонку, что откладываю встречу. Я начинал думать о деньгах, но мысли упорно сбивались на то, что маленький робот сотворил с живым здоровым человеком.

 Конечно, это могло быть простым совпадением. Но что-то мне подсказывало, что парень решил покончить с собой именно вследствие визита. «Что-то мне подсказывало» — это, конечно, неудачный оборот. Я видел, как его перекосило. И не мог забыть. Этого было более чем достаточно, чтобы разобрать механических уродцев от греха подальше.

Но меня-то их вид не пугал. Только приводил в замешательство. Они были какими угодно, только не страшными. Несуразными, насколько может быть несуразным дитя яйца и чеснока с хорошей электроникой внутри. Но не до такой степени, чтобы довести человека до самоубийства. В моём случае только свести с ума от любопытства.

Любопытство подогревалось тем, что возле гаражных ворот стоял почтовый ящик, и уже дважды в нём появились новые роботы. Кто их принёс — я не видел.

Я ещё раз постарался найти объяснение в прошлом М***. Проблема была в том, что М*** был своеобразным типом. Он слушал песни, которые я не мог понять. Он жил непонятно на что и говорил непонятно о чём.

Мне нравилась его страсть, но читать о его жизни было как следить по телевизору за спортивной игрой, правил которой не знаешь. Я смотрел записи передач с его выступлениями и терял мысль примерно на третьей минуте, когда он второй раз произносил слово «феноменологически».

Я терпеливо отматывал назад и слушал, переставая жевать чипсы, чтобы не заглушать хрустом речь. Яснее не становилось,  и я обычно соглашался с его оппонентами. Одним из оппонентов был какой-то учёный. Он говорил:

— Добро не существует само по себе. Как и зло. Это не отдельные сущности. Они не похожи на магнитные поля. Это не химические вещества. Вы не обнаружите их прибором.

— Но я как раз… — перебивал его М***.

— Нет, подождите! Вы всюду ищете платоновские идеи. Даже там, где их нет. Если вы видите что-то треугольное, то можете представить себе идеальный треугольник. Даже такую вещь как «треугольность». Вы считаете, что все треугольные вещи это подобия идеального треугольника. Но это работает не всегда. Вы не можете себе представить идеальную собаку, описывающую всех собак. Потому что нет чёткой границы между домашней собакой и диким волком. Всегда есть переходное звено, животное, которое было между ними. Пусть и вымершее. Мы можем говорить только о популяции собак и о популяции волков, между которыми провели условную черту. А на самом деле там есть серая зона. Так и добро и зло это на самом деле наборы добрых и злых поступков. Бывает добро, которое другие люди считают злом. Но люди хотят видеть идеальный чертёж, модель, абстракцию, правило, закон, концепцию, схему! Идею чистого добра и чистого зла. Такую же простую и ясную, как идея треугольника. Но это невозможно!

Мужик прав, так ведь? Хотя какая ему разница в самом деле — отдельная сущность добро или не отдельная. Мне бы его проблемы.

В ответ М*** нёс какую-то ахинею. Говорил, что люди живут не в объективной реальности, а внутри своей головы. Что мир для нас это пространство идей и представлений:

— Из чего состоят камни? Подумайте. Обычно мне в ответ говорят, что камни состоят из горных пород. Какого-нибудь оксида кремния. На самом деле камни состоят главным образом из пустоты! Пространство между ядром атома и соседним ядром атома во много тысяч раз превышает размеры самого ядра. Так что внутри них ничего нет. Но людям это знать не нужно. Камни достаточно твёрдые и плотные, чтобы на них наступать. Так видели мир кроманьонцы, так продолжаем видеть его мы. Если это для вас слишком абстрактно, подумайте вот о чём: кирпич состоит в основном из пустоты, но от этого не будет легче, если он упадёт вам на голову.

И что-то ещё про то, как эпифеноменологически разворачивать юмовское понимание «я».

Это на словах. А на деле он устраивал выставки. Брал людей, цеплял им датчики к шее и делал визуальные репрезентации комка в горле. Комка никакого на самом деле нет: это ощущение, которое создают напряжённые мышцы в горле печального человека. М*** это не смущало. Он цеплял датчики людям к голове, определял настроение; делал карты радости и печали в нашем мегаполисе. По его словам это и были настоящие карты местности. Обычные карты он печатал на бумаге и сжигал на открытии выставки. А карты радости и печали устанавливал в телефоны посетителям.

В общем — жил в каком-то своём мире. Впрочем, живи я в его мире, я бы тоже поставил себе какой-то особый навигатор.

 

Однако же в его роботах была нормальная навигация — спутниковая. И в одном из них были вполне привычные координаты. Имя, адрес и фотография девушки. Я снова проследил за роботом. Когда девушка открыла дверь, я взял робота на руки.

— Здравствуйте. Не подскажете, что это такое?

Я снова увидел, как человек бледнеет на глазах. У девушки на лбу и щеках была какая-то сыпь, скорее всего из-за аллергии. Пятна — едва заметные сперва — вдруг стали чётко видны.

Впрочем, девушка быстро совладала со страхом и пришла в бешенство.

— А вы кто такой? Что вам от меня нужно?

Я тихо и вежливо повторил, что лишь хочу знать, что это такое, потому что я когда-то это ремонтировал.

Она поколебалась, а потом с шумом хлопнула дверью.

— Уходите, а не то я вызову полицию! — донеслось из-за двери.

— А вызывайте, — сказал я. — Надо разобраться наконец. Слушайте, я не хочу вас огорчать, но это какие-то опасные штуки и…

Я почувствовал себя глупо, собравшись объяснять перед закрытой дверью всю историю с М*** и гаражом, полным роботов, похожих на чесночные головки. Поэтому замялся.

Так мы и стояли добрых минут десять: я держал робота на руках, как непристроенного котёнка, потел, злился и рассматривал цифру «49» на двери. Я слышал, что по ту сторону девушка взволнованно дышит, но явно не торопится звонить в полицию.

— Вы прекрасно знаете, что это такое! Вы гад! — рявкнула она и отошла от двери.

Больше я от неё ничего не добился. Шагая по дороге к гаражу, я решил, что больше не буду трогать «мишени», как я назвал про себя тех, к кому бежали включённые роботы. Кроме мишеней был и стрелок.

 

Стрелок умер, но остался его оруженосец. Следить за почтовым ящиком самому было не обязательно. У меня в гараже было много десятков пар электронных глаз. Я выставил двух роботов на подогретый весенним солнцем асфальт, а сам развалился на раскладушке, слушая музыку. Я жил на диете из чипсов и молока, и это пора было менять, но уходить надолго за нормальной едой не хотелось. Так я квасился два дня, слизывая крошки с пальцев и обдумывая стратегию разговора с тем, кого я поймаю возле почтового ящика. Стратегий образовалось четыре: просьбы, запугивания, подкуп и обман. В момент, когда прозвучал сигнал извещения, я как раз размышлял, какую из них применять в зависимости от того, кто окажется возле почтового ящика. Наверное, подростка проще будет запугать, а старика разжалобить.

Я выскочил на улицу. Возле почтового ящика копошился человек. Я облизал губы, чтобы его окликнуть. Человек повернулся, заметил меня и направился ко мне так резко, что я проглотил слова от неожиданности.

— Я… ээ… здравств….

Человек не откликнулся, и прошёл мимо меня в гараж. Это был мужчина непонятного возраста, бледный и округлый, похожий то ли на женщину, то ли на подростка. С неподвижным, как у манекена, взглядом.

Он зашёл в гараж и стал шуметь. Я кинулся следом, но замер на пороге, потому что не знал, что делать.

 Человек убирался в гараже. Взял веник и совок и стал подметать. Поднимал запчасти и детали корпусов на стеллаж, сметал крошки чипсов и обрывки изоленты в совок, расставлял коробки под стеллажом.

На меня не реагировал.

— Здравствуйте! — громко сказал я.

В ответ я не услышал ничего, кроме сопения и шороха веника.

— Здравствуйте! Вы можете сказать мне откуда эти роботы?

В ответ он вроде бы что-то сказал себе под нос. Я подошёл вплотную к нему и повторил вопрос ещё громче. Он ответил тоненько и монотонно:

— Из клиники. Конечно. Из клиники. Конечно, из клиники.

— Какой клиники?

— Из центра психического здоровья. Из центра психического здоровья..

Я сделал несколько шагов назад. Откуда взялся сам уборщик — у меня было мало сомнений. Из той же клиники. Я стал кусать ноготь, думая, что предпринять дальше. С сумасшедшими я разговаривать не умел. Так что из четырёх стратегий у меня осталась одна: кусание ногтя.

Человек закончил подметать и поставил веник в угол. Потом оглядел стеллажи и тоненько заскулил. Я вздрогнул, потому что не мог понять, что его смутило. Уборщик потоптался на месте, а потом кинулся к полкам и принялся переставлять роботов. Быстро и чётко, как расставляет фигуры опытный шахматист перед началом партии.

Закончив, он вышел. Я двинулся было за ним, чтобы проследить, но что-то меня удержало. Слежка ни к чему хорошему меня ещё не привела. Я остался стоять у дверей гаража, наблюдая как сгорбленная фигурка, семеня, удаляется в парк. А потом вернулся в гараж. И тут — с первого взгляда на стоящих в новом порядке роботов — я заметил то, чего не замечал раньше.

 

Они были разных сортов. Или, если можно так выразиться, выполнены в чуточку разных стилях. Как если бы их лепили из пластика и раскрашивали разные люди. Некоторые сорта были в одном экземпляре, некоторые — в нескольких.

Я почувствовал коротенькое ощущение удовлетворения: как будто я был в игре, где надо перемещать фигурки так, чтобы одинаковые становились в ряд и исчезали. Теперь, когда уборщик расставил одинаковых роботов в ряд, что-то прояснилось. Или — по крайней мере — теперь я смогу перейти на новый уровень. Может быть.

Я опять закопался в данные, которые удалось наскрести из электронных мозгов. Но на этот раз разложил все находки по папочкам. Выяснилось, что и здесь есть порядок: если в робота были заложены координаты, то в тушках «одного стиля» находились координаты одного и того же человека.

Начав играть в компьютерную игру «три в ряд», очень трудно её бросить, особенно когда ходов осталось мало, а конец уровня маячит перед носом. Я, как человек, залипший в смартфоне, смутно осознавал, что прошло уже до чёрта времени, давно пора отложить игру в сторону и заняться делом. Но эти мысли были на краю сознания, а в основном голова моя была наполнена загадкой, которая вот-вот должна была разрешиться из-за того, что я нашёл какую-то закономерность.

Один из адресов оказался оказался адресом психиатрической клиники. А один из роботов этой же группы появился у меня уже после того, как я нашёл гараж. И ещё: один из роботов этой же группы сбежал на свободу в тот день, когда я, экспериментируя, беспечно включил нескольких.

Я решил, что раз первый визит робота к этому человеку уже состоялся, то можно нанести ещё один. Хуже не будет: либо тот робот уже сделал нечто непоправимое, либо этого человека моими роботами не напугать.

И вполне возможно, что бояться следует как раз мне. Привиделся такой сценарий: я нахожу этого человека, сидящего в психиатрической клинике (суровое здание за бетонным забором с проволокой), он поднимает на меня дикий взгляд, щёлкает пальцами, и робот, повинуясь, разворачивается ко мне. Моё лицо трескается, как фарфоровая чашка, и я медленно подхожу к окну, чтобы прыгнуть оттуда вниз головой.

Как технарь я не очень-то верил, что роботы могут излучать что-то губительное для мозга. Да и не было у них внутри никаких излучателей. Но всё же я не психиатр, и мне было немного жутко. Да что уж там: иногда совсем жутко.

Но остановиться я не мог.

Бывало, когда М*** приходил ко мне в очередной раз с коробкой под мышкой, я говорил: «Добрый день. Это снова вы?». А он отвечал «Конечно. Охота пуще неволи». Я не придавал значения этой странной поговорке. А теперь почему-то её вспомнил. Что ж, если бывают люди, которые одержимы желаниями, то я, наверное, не худший из них.

Я перепрошил робота на ходьбу, активировал его, выпустил из гаража и отправился следом.

Идти пришлось недолго. Гараж М*** стоял возле парка, с другой стороны которого к деревьям жался милый кирпичный особнячок века XIX-го, переделанный под учреждение, вывеску которого я не успел прочитать, потому что робот спешил к адресату, как за вкусненьким. Но по всему получалось, что это и есть та самая страшная клиника. Робот смело подбежал к двери клиники, а я струсил и остался стоять в парке — за деревом.

Робот подпрыгнул и ткнулся в звонок.

На крыльцо вышел немолодой человек в сером свитере. Он чем-то напоминал М***, но вместо седой бороды у него были седые волосы, требующие стрижки. Увидев робота, он замер.

Но к моему облегчению, не рассыпался на части и не схватился за сердце. Он чуть склонил голову и, не моргая, смотрел на механоида.

— Цып-цып-цып. Ну давай сюда. Ну давай.

У старика был сильный голос. Робот, переваливаясь, приближался к нему. Старик сделал несколько резких шагов, спустился с крыльца и схватил робота. Робот продолжил шевелиться в руках, но недолго: старик нащупал выключатель, спрятанный под корпусом и обездвижил машину. Старик сделал это уверенно, с первого раза, хотя чтобы добраться до выключателя, надо было отогнуть пластик, защищающий рычажок от случайных прикосновений, и потянуть его в нужную сторону — наощупь. Мне вспомнилось, как в детстве мой одноклассник ловил голубей и сворачивал им головы — хруст, и птица замирает.

Старик медленно выдохнул и поднял взгляд на дорогу, ведущую к двери клиники. Я увидел, как его лоб перечеркнула морщина, а уголки рта опустились, как будто он действительно убил голубя, но тот успел больно клюнуть. Старик внимательно осмотрел дорогу, потом повернулся вправо и стал изучать окрестности, видимо, надеясь увидеть того, кто привёл робота. Я стал осторожно отходить назад — когда старик посмотрит влево, он наверняка увидит меня.

Дверь открылась, на пороге появилась девушка в белом халате. Старик повернулся к ней, спрятав робота за спиной.

— Кто там? Уже ушли? — спросила девушка.

— Ошиблись адресом, — ответил старик.

— Вас ожидает клиент.

— Который на четырнадцать тридцать?

— Да.

— Сейчас. Спешу.

Девушка исчезла. Старик ещё раз осмотрелся по сторонам, сгорбился и зашёл внутрь.

Я подождал несколько минут, переводя дух. Здание выглядело мирно: из парка ветром нанесло кленовые листья к крыльцу, так что подойти к нему можно было, неслышно ступая по мягкому. Старые кирпичи здания чуть обкрошились, поэтому у них не было острых углов. Всё словно бы приглашало подойти и обещало безопасность.

Я сделал три глубоких вдоха и вышел из-за дерева. Ручка двери легко повернулась, хорошо смазанный замок щёлкнул, но негромко. Внутри был пустой вестибюль, по-казённому окрашенные стены которого были увешаны объявлениями, плакатами, выписками из нормативных актов и фотографиями.

«Простите, а как я могу найти вот этого седого мужчину, у которого сейчас клиент?… Нет, мне не назначено, я просто хотел спросить про роботов, которые…»

Я почувствовал себя глупо. Ещё было непонятно, с чего лучше начать расспрашивать старика. Он спрятал робота за спину, это значит… Стоп, а что он вообще здесь делает? Якобы лечит? Я ещё раз пробежался взглядом по объявлениям на стенах.

В коридоре послышались шаги. Я сфотографировал несколько объявлений и поспешил выйти на улицу. Отойдя от здания и повернув за угол, я пересмотрел снимки. На одном из объявлений был номер телефона. Я позвонил по нему сразу же — пока не перетрусил.

— Здравствуйте, — сказал я. — Я бы хотел записаться на группу поддержки.

 

— …и ты лежишь, — сказала девушка, — не можешь встать, чтобы помыть посуду. Ненавидишь себя за эту посуду. Кто ты такая, до чего докатилась? Уже на простейшее не способна. Скоро мыться перестанешь.

— Извини, пожалуйста, — сказала ведущая, — я напомню: надо говорить «я», а не «ты».

— Ах, да, опять сбилась. Извините.

— Ничего-ничего, — пробормотали в группе.

— Лежу целый день. Не могу помыть эту долбаную посуду, — девушка нервно засмеялась, замолкла и стала смотреть в пол.

— Спасибо, что поделилась, — сказала ведущая, — Кто-то хочет  сказать что-нибудь Татьяне?

Она оглядела группу. Я спрятал глаза. Слово взял молодой человек, сидевший справа от меня.

— Таня, у меня было такое состояние. Ты прямо очень похоже описываешь. Я бы знаешь, что хотел сказать… Есть такой момент, что ощущение усталости — оно обманчивое. Немного обманчивое. Я ни в коем случае не говорю, что ты этого не чувствуешь — парень выставил ладони — просто иногда можно начать что-то делать и уже по ходу дела обнаружить, что это легче, чем кажется. Можно встать с целью помыть одну — только одну — тарелку, а там как пойдёт…

— Да, точно, — подхватила другая девушка из группы, — и ещё, конечно, работает КБТ. Берёшь табличку… Пардон! Я беру табличку и пишу, типа, «Помыть посуду — сложность восемьдесят». Начинаю мыть, и оказывается, что она не восемьдесят, а пятьдесят или даже тридцать.

— Понимаешь, Лиз, тут ещё какое дело. Я работала финдиректором до всего этого. И эти электронные таблички у меня вот где… при одной мысли…

— Ну можно взять бумажный блокнотик, ручку…

— А я понимаю, как это бесит, — сказала третья девушка. — Ты лежишь, всё тошно, и тут: на вот, давай заполняй таблички. Пиши в клеточки. Да идите вы в жопу!…

Девушка засмеялась и закрыла лицо руками.

— Простите! — сказала она.

— Так, хорошо, — сказал ведущая. — Быть может, ты что-то скажешь, П***?

Она посмотрела на меня. Все посмотрели на меня.

Я не был готов к вопросу, потому что был занят тем, что пытался найти во всех этих разговорах объяснение истории с роботами. Депрессия — я почитал про эту болезнь. То, что говорили эти ребята, было понятно, хотя я с трудом представлял себе это состояние. Но оно укладывалось в прочитанное. Должно было быть что-то ещё, что выбивалось из общей картины и могло вывести меня на роботов. Могли ли эти мои роботы атаковать человека, сделать так, что тот не может встать и помыть посуду? Даже целого финдиректора.

— Я пока помолчу. Можно? — сказал я.

— Конечно. Но если что-то хочешь добавить к нашему обсуждению, не стесняйся.

Я кивнул.

«Надо будет хоть что-то сказать», — подумал я.

Девушка, которая предлагала заполнять таблички, решила взять реванш:

— Ну и записываешь тоже эту мысль: «Я ничтожество, даже посуду не могу помыть», а рядом пишешь «Я не ничтожество, я просто болею. Это временно». И тебе сразу становится легче. Пардон! Мне сразу становится легче. Что я хочу сказать: депрессия это замкнутый круг, верно?

— Самоподдерживающийся цикл, — сказал парень.

— Ну или так. И рвать его нужно в любом удобном месте. Если ты не можешь… если я не могу пойти на работу, я считаю себя ничтожеством. Если я себя считаю ничтожеством, я чувствую себя ещё хуже, и у меня ещё меньше сил. Так по спирали и скатываюсь к тому, что не могу зубную щётку поднять. Но стоит только сказать себе, что я не ничтожество — спираль идёт в другую сторону. Лучше написать, конечно.

— Не представляю, как я выйду на работу. Да и зачем? Я проработала несколько лет на этой должности, ничего больше не видела, кроме этих табличек, а потом просто уволилась, потому что не могла продолжать.

— Я тоже думаю, — вклинился я, — зачем? Я работал программистом. А потом… я сидел, водил мышью по коврику и чувствовал, что рука становится тяжелее и тяжелее.

Кто-то кивал, кто-то смотрел с сочувствием, кто-то не смотрел на меня вовсе. Я осмелел и добавил к рассказу кое-то из прочитанного:

— Я стал просыпаться по ночам от чувства… как бы его описать. Как будто опаздываю на поезд. На самый главный поезд в жизни. Весь в поту. И я не понимаю. Вроде бы беспокойство за будущее — это важное чувство. Оно заставляет меня что-то делать. Но оно такое сильное, что парализует.

Ведущая кивнула.

— Самое плохое, что никто не понимает меня, когда я рассказываю… — добавил я.

— Но все считают себя знатоками, — грустно добавил парень из группы и все закивали.

— Спасибо, П***. Кто-то хочет что-нибудь сказать?

Любительница таблиц сказала:

— Когда паника очень сильная, можешь взять блокнотик и отмечать силу эмоции по шкале от одного до десяти. Каждые три минуты: сначала было восемь, потом семь, шесть, шесть, четыре… Эмоция пропадает просто потому что за ней наблюдают.

Парень добавил:

— Я читал, буддистов тоже практики построены на внимательном наблюдении за внутренним миром. Попробуйте сесть неподвижно и просидеть час. Рано или поздно у вас невыносимо засвербит где-нибудь за ухом. Можно почесаться. Но можно и понаблюдать за тем, как свербит, где свербит, что именно свербит. И как оно постепенно проходит. То же самое с печалью. С неотвязным желанием. И с гневом и жадностью.

— Можно нарисовать свою тревогу, — подсказала другая девушка.

— Спасибо, — сказал я.

«Нарисовать тревогу, — подумал я. — Что за бред!»

— А что твой терапевт говорит по этому поводу? — спросила ведущая.

— У меня нет терапевта, — я немного похолодел.

Ведущая, к счастью, не удивилась.

— Я бы всё же рекомендовала такие вещи проработать на личной терапии. Что-то случилось? Почему ты перестал работать со своим врачом?

— У меня никогда его не было.

— Хорошо. Я не настаиваю, но могла бы порекомендовать хорошего специалиста.

 

Встреча закончилась, все попрощались и вышли из комнаты, я остался в коридоре, сел на скамейку и стал перешнуровывать ботинки. Левый, потом правый, потом снова левый — люди всё не расходились. Потом решил, что если я просто буду сидеть, то это будет менее подозрительно. Здесь не задавали вопросов. И я просто оставался на скамейке, пока коридор не опустел. Тогда я встал и не спеша прошёл в одну сторону, потом в другую.

Одна из дверей была открыта — кто-то, видимо, проветривал свой маленький кабинет, потому что была открыта нараспашку и форточка. Я заглянул внутрь — к одной стене жался старый дешёвый диван из Икеи, у другой был заваленный бумагами и книгами стол. Дальнюю стену занимали полки, забитые книгами и разными мелкими игрушками.

— Вы что-то хотели?

Я подпрыгнул. Это был голос старика. Он направлялся в этот самый кабинет, но я перегородил ему дорогу.

— Вы записаны? На какое время?

— Нет, — сказал я, — не записан. Но хочу… То есть… мне нужна личная терапия.

— Вы были на группе?

Я кивнул.

— Хорошо, только вам нужно всё же к администратору сперва. Но раз уж вы здесь, то давайте быстренько согласуем время приёма. Администратор всё равно полезет в мой календарь.

Старик жестом пригласил меня в кабинет, и я прошёл. Врач прошёл следом, опустился в кресло и ткнулся в компьютер.

— Следующий четверг? Первая половина? — спросил он.

— Хорошо, — сказал я.

Старик поднял голову и посмотрел на меня. Это был очень странный взгляд. Он не рассматривал меня с головы до ног, но глядел пристально. Я чувствовал, что его мысли не заняты ничем, кроме меня. И потому он свободно читает обо мне совершенно всё.

Я почувствовал себя неуютно и опустил глаза.

— У вас ничего срочного? — услышал я голос старика. — Вы хорошо себя чувствуете?

— Нет, — ответил я. — Меня пугает это. Очень пугает.

На столе среди прочего лежал серый предмет, напоминающий формой то ли луковицу, то ли яйцо.

 

— Что это? — спросил я.

— Вы видели это раньше? — спросил старик, продолжая меня изучать.

— Нет.

— Хорошо. Я было подумал… когда вы стояли в парке у клиники, не решаясь зайти, то как раз могли встретиться с… ну ладно. Присядьте, пожалуйста. Это… сделал один из пациентов. Как по-вашему, на что это похоже?

— На работы художника М***.

Старик поднял брови.

— Вы его знаете?

Я не знал, что ответить, и сделал неопределённый жест ладонью.

— А вы? — спросил я.

— Да, кстати, что он сейчас делает?

— Он умер.

— Ах вот как. Когда?

— Два месяца назад.

Старик потёр лоб. Он о чём-то крепко задумался, мне даже показалось, что на полминуты забыл о моём существовании.

— Как странно! Так вы его знали? Почему вас-то пугает эта штука?

— Хотел бы я знать.

— М*** вам не рассказывал о своих идеях?

— Нет. Ну то есть, да. Что добро и зло существуют сами по себе как поля. Всё такое.

— А с грустью ласково обращаться не учил?

— Э-э-э. Что?

— Вижу, что нет. Так вы его ученик?

— Как сказать… Помощник.

— Простите, я быть может, глупость скажу… вы точно здесь за консультацией?

— А вы точно… психотерапевт?

Старик расхохотался, а потом вместо ответа указал на диплом, висящий на стене в рамке.

— Извините, я не над вами смеюсь. Раз уж вы упомянули имя М***... Давайте так: я расскажу вам о некоторых наших с ним делах. Быть может, вы что-то для себя проясните и расскажете мне о своём с ним знакомстве. Если пожелаете. Идёт?

— Я кивнул.

— М***.. Он приходил ко мне не так давно. Возмущался… Тут вот какое дело. Лет сорок назад, когда я был ещё аспирантом, М*** был очень популярен у молодёжи. Вот кто сейчас ходит на художественные выставки? Так и тогда никто не ходил. А М*** вдруг сделал изобразительное искусство актуальным. Но только своё искусство. И ненадолго. Но был, конечно, большим молодцом, пока не тронулся окончательно.

— Разве он был сумасшедшим? — спросил я.

— Я его не освидетельствовал, — ответил старик с нажимом, — но общался несколько раз вплотную. Мы с коллегами позаимствовали у него идею. Он делал картины, цепляя датчики к людям. К горлу в частности. Человек мог увидеть, визуализировать свой комок в горле. Мы решили, что в этом есть терапевтический потенциал. Буддисты веками учат наблюдать за внутренним миром и многие проблемы решают именно тем, что изучают свои эмоции очень долго и пристально.

Проблема в том, что мало кто готов наблюдать за своей психической механикой по часу в день. И мы стали изобретать различные техники. Ещё когда я учился, у нас в арсенале был приём: попросить человека нарисовать свою депрессию, свою печаль, свой страх, свой комок в горле. Теперь мы смогли показать этот комок на экране. Распечатать. Человек мог поговорить со своим комком. Выслушать свою печаль, а не глушить её. А мог сжечь распечатку. Мог сделать самолетик и запустить с балкона в парк. Отправить письмом за океан. Это неплохо помогает, когда работаешь с большим депрессивным расстройством, особенно тревожного спектра.

Потом мне пришла идея печатать модели комков на 3D-принтере. А потом и… ну и…

Он взял со стола серый комок и показал мне.

— А-а-а, — сказал я.

— Именно. А вы что думали?

— Я не знал, что и думать. Ломал голову.

— Давно ломали?

Я понял, что нет смысла юлить.

— Тут вот какое дело… — сказал я.

И выложил всё с самого начала. Психотерапевт застыл, как будто я накладывал ему гипс на руку, а он не шевелился, чтобы не мешать.

Когда я дошёл до конца, он кивнул и с видимым удовольствием сменил позу.

— Прогуляемся в ваш гараж?

Не дожидаясь ответа, он взял шляпу и направился к выходу.

 

— Я привык что люди мгновенно узнают свой комок. У каждого он особенный. Человек бессознательно формирует это изображение под себя. Комок похож на его печаль. Печаль, тоску, сожаление, душевную боль, грусть, меланхолию, скорбь, огорчение, уныние, горечь.

— Вы знаете очень много грустных слов.

— Это профессиональное. Так вот, мы придумали эту технику: создавали эти самые комки по изображениям клиентом и давали им, чтобы те отпускали их в лес. Благо он у нас тут прямо за дверью.

Но да, вы правы: наверное, человек далёкий от нашей среды, совершенно не поймёт, что это перед ним, если увидит комок. Решит, что это какая-то ходячая картофелина. Но М***… он как-то прознал, чем мы занимаемся. Он пришёл ко мне несколько лет назад.

Старик замолчал, вспоминая.

— И что же?

— Когда то очень давно, — продолжил он после длинной паузы, —  он написал стихи. Надо же, я до сих пор помню:

 

Он пригрозил мне, что бог нас сорвёт

Но мы ещё только зреем

Он уверял, что любой самолёт

Был в детстве воздушным змеем

 

Любил он всё одушевлять. Всё подряд. Так до старости эту привычку, видимо, и сохранил.

— Вы выпускали комки из горла в лес? Как-то странно звучит.

— О… Это не самое странное, чем занимаются терапевты. Видели бы вы, как у нас в городе кое-кто проводит групповые сеансы гипноза. Мне жалко пациентов. Сидит человек в трансе, а на него орут: «Рви пуповину!!! Рви пуповину!!! Рви пуповину!!!». А мы-то что.

— Но погодите. Я не специалист, конечно, но когда-то давно на тренинге слышал, что если мы отворачиваемся от неприятной эмоции, мы бежим от проблемы, и на самом деле надо принимать свои обиды, а проблемы решать.

— Всё верно. Это работает для здорового человека, а не для человека с клинической депрессией. К сожалению, очень мало кто понимает, что такое на самом деле депрессия. Но каждый считает себя знатоком. И наш общий друг тоже. Так вот: несколько лет назад этот самый М*** пришёл ко мне без приглашения и заявил буквально, что печаль нельзя так просто прогонять. Нехорошо мы с ней поступаем.

— С печалью?

— Именно. Вы знаете эти его идеи: что всё существует само по себе наподобие поля. Печаль, зло, добро, ненависть. Я, конечно, возражал ему, говорил, что печаль это эмоция, явление психики. Реакция мозга на внешние сигналы. А то что оно у нас тут на ножках бегает, ну так это терапевтическая игра. А он…

— А что он?

— Нёс какую-то ахинею.

— А, да. Это он умел.

— И, видимо, не ограничился разговорами. Но в тот день просто ушёл. Я не придал значения. Видимо, я его недооценил.

— Значит, он стал собирать выпущенные… эээ… комки в горле?

— Ха! — вдруг закричал терапевт. — Стал собирать! Не то слово! Вы не поняли ещё? Он поселился рядом с парком! Он их подбирал, как раненых птичек! Он ремонтировал их! Сколько вы говорите? Два года?

— Два года. С лишним.

— Ооо. Вы меня без ножа режете. Вы теперь мне объясните, как он их подбирал? Я, между прочим, доплачиваю дворнику, чтобы он находил их в лесу и сдавал в утиль. Не пугать же грибников, верно? И что он сделал с дворником? Подкупил? Перехитрил? А данные пациентов? Он откуда их брал? Воровал? О-о-ох.

Я не ответил. Я представлял себе, как М*** ходит этими тропинками, ощупывает их своим колючим взглядом. Быть может, поэтому у него были красные слезящиеся глаза: он целыми днями высматривал серых роботов в полутьме. Подкрадывался к опушке и наблюдал, как новый пациент отпускает свою печаль в лес. И та бежит в темноту, чтобы заблудиться и умереть, но попадает в тёплые руки М***.

Мы дошли до гаража.

— Ну что ж, — сказал я. — Вот они все. Теперь ваши.

И ясно вспомнил, что они здесь не все.

Терапевт прочитал мою мысль и кивнул.

— У меня семь давних пациентов внезапно слегли с рецидивами. Подумать страшно, что человек переживает, когда его комок в горле приходит к нему пешком средь бела дня. Я сам в первый раз чуть сердечный приступ не заработал.

— Но вы же профессионал. Вы же сами их делали!

— Терапевты тоже люди и имеют право на любые эмоции, — отрезал старик.

Я открыл гараж и мы заглянули внутрь.

На полках стояли комки. Если бы я увидел что-то подобное в художественной галерее, я бы решил, что художник псих, и тот, кто за это платит, тоже псих. Но сейчас мне казалось, что это самая красивая вещь, которую я видел в жизни. И самая грустная.

— Вот натворили мы дел, — сказал старик. — И я, и М***, и вы тоже хороши. Чёрт бы вас побрал. Зачем вы выпускали их?

— Ну… я же не мог предположить…

— Да знаю, — махнул рукой старик. — Давайте-ка от греха подальше выключим их всех. А лучше вывезем на свалку и сожжём. Что вы так смотрите?

Я пожал плечами.

— Они… Красивые. То есть, не красивые, конечно, но… как живые.

— Да, понимаю, — серьёзно сказал он. — Вам их жалко?

Я не знал, что ответить, и, к счастью, меня отвлёк колокольчик входящего сообщения. Я сделал вид, что сообщение срочное и невидящими глазами уставился на экран смартфона. Когда до меня дошёл смысл прочитанного, мне стало ещё более неловко.

Но я не придумал ничего лучше, чем прочитать сообщение вслух.

«Ну что там с контроллерами MX5? Предлагают $750 за штуку, если подгонишь 25шт рабочих».

— На запчасти хотите сдать? Это правильно. Люди потом сделают что-нибудь полезное. Перепаяют печаль на радость. Вот как чудесно-то в современном мире.

— Нет, — сказал я и сам удивился, — не дам. Это… это…

Я указывал руками на полки, но не мог подобрать слово. Старик ждал с интересом.

— Это искусство! — наконец сообразил я.

— Ну и что? Музей откроете?

— Почему бы и нет. Вы считаете, никто не придёт смотреть? Это не искусство?

Старик задумался, но ненадолго.

— Двадцать пять чипов по семьсот пятьдесят долларов, верно? Я правильно расслышал?

Я смутился, но кивнул. Старик пошевелил губами, подсчитывая.

— Ну что я могу сказать, молодой человек? Вы только что на моих глазах отказались от двадцати тысяч долларов ради удовольствия смотреть на чужую печаль. Кажется, вы правы: это искусство. Одному человеку плохо, другой на это смотрит. Третий за это берёт деньги.

Мы помолчали.

— Вам печально? — спросил терапевт. — Что ещё чувствуете? Трудно глотать?

 

 

Батуми, декабрь 2017 — январь 2018



2080. Мексиканка

Они извинились за то, что придётся сделать прокол на шее. Какие пустяки.

Да я бы руку отдал за то, чтобы попасть в хранилище.

Вот то-то и оно: выжечь кожу на пальцах, чтобы подделать рисунок отпечатка, — мелочи. Надо быть на шаг впереди злоумышленников. Поэтому я ничуть не возражал против имплантата. Безопасность того стоит.

Меня провели за стальные двери, оставили одного, обдали каким-то аэрозолем с потолка и сигналом лампочки дали понять, что можно пройти дальше. Шипение, клацание механизмов, жужжание. Чем дальше, тем страшнее и торжественнее. И воздух будто стерильнее, и моё отражение в стальных поверхностях очередных дверей всё ошарашеннее.

А дальше — я один в скупо освещённой комнате, уставленной драгоценными картинами. Мне дали минут пятнадцать. Я старался не моргать, чтобы наглядеться впрок. За это время можно обойти всю комнату, и я обошёл её не торопясь по часовой стрелке. Но в первую же секунду я почувствовал, где висит «Мексиканка». И конечно, меня потянуло именно к ней. Наверное, она была чуть ярче освещена, чем  другие картины. И выглядела как живая: я даже будто бы услышал шорох платья и смешок. А быть может, сразу уловил взгляд девушки с полотна. Кто-то говорит, что она смотрит насмешливо — так же, как «Мона Лиза». И так же переоценена. И то, и другое ерунда. Я бы сказал, что она смотрит на тебя так, будто знает твои мысли. Наверное, над чьими-то мыслями она и смеётся. Вот те люди подобные слухи и распускают. Я понял, как это правильно, что «Мексиканка» не висит в музее, а спрятана за семью печатями. Зачем смущать людей этим рентгеновским взглядом? Обойдутся репродукциями.

Я, конечно, тоже знал её только по репродукциям: каждый локон, каждую пуговку на платье. Но и близко не ожидал, что она так обожжёт, когда увижу её вживую. И за что мне только такая честь?

Действительно, за что?

Я, конечно, спросил об этом Виктора. Виктор объяснил, что иметь дело с современными искусствоведами — всё равно что собственноручно пускать лису в курятник. Всех купили, даже тех, кто не продавался. Они испорчены деньгами и конъюнктурой так называемого современного искусства. А что такое современное искусство? Сунуть мышь в блендер, продать фарш за миллион долларов. В общем я должен понимать, что к чему. А раз понимаю, то именно такой молодой, незашоренный талант из провинции — тот, кто им нужен. Сам Папа держал за правило привлекать к любым проектам «свежую кровь». А ему не откажешь в прозорливости.

И я, конечно, не отказывал в прозорливости человеку, который основал технологическую компанию, знаменитую на весь мир. Поговаривают, что он продал душу дьяволу, чтобы научиться создавать таких поразительных роботов. Но возможно, он просто был умён. Его гигантская фотография украшает холл этого небоскрёба: десять шагов от левого уха до правого. Виктор похож на своего отца, хотя тот и не поджимал губы так капризно. Впрочем, эта привычка делает Виктора напоминающим аристократа. У меня дух захватило, когда я его увидел. Словно имеешь дело с человеком тех времён, из которых к нам пришла «Мексиканка».

Кстати, говорят, что когда связываешь судьбу с этой картиной, с тобой начинают происходить странные вещи.

Самая популярная легенда гласит, что первый владелец «Мексиканки»  — англичанин Олдфилд — познакомился с девушкой лично: зашёл в комнату и увидел, что полотно опустело. Он услышал тихий смех, повернулся — а девушка стояла у него за спиной. Далее рассказы разнятся. По одной версии Мексиканка рассказала Олдфилду какой-то секрет. По другой — поцеловала один раз в губы. В любом случае Олдфилд попал в приют для душевнобольных — знаменитый  лондонский «Бетлем», он же «Бедлам», — а «Мексиканка» переехала к другому владельцу, который подозрительно быстро отдал её в музей.

Суеверия.

Во-первых, сэр Олдфилд жил раньше, чем построили «Бедлам» и попасть в него никак не мог. Во-вторых, записи показывают, что Олдфилд умер у себя дома и в ясном уме. В-третьих, нарисованные девушки не оживают. С искусствоведами никогда не происходит ничего сверхъестественного, потому что ничего сверхъестественного никогда ни с кем не происходит.

Просто «Мексиканку» изучает огромное количество специалистов по всему миру. У кого-то рано или поздно звонит телефон — приглашают в столицу работать с оригиналами. Это, собственно, всё, что пока произошло со мной.

Мой брат сказал, что это подозрительно: я не настолько хороший специалист, чтобы приглашать меня персонально. Моя девушка сказала мне, что он просто завидует: старшие братья часто завидуют младшим, потому что их больше любят. Я не знал, что сказать. В один из последних дней перед отъездом, я пошёл в торговый центр, чтобы купить новый костюм и, проходя мимо зоны развлечений, увидел, как железная сверкающая клешня хватает мягкую игрушку и тянет её вверх, отделяя от плюшевой массы себе подобных. 

Дети, облепившие автомат, визжали очень громко. Я улыбнулся игрушке. У неё тоже был счастливый вид.

Я вышел из хранилища и отправился в гостиницу отдыхать и готовиться к новому рабочему дню. Точнее меня отправили, наказав хорошо отдохнуть и переварить впечатления. Легко сказать: титанических размеров высокотехнологичное хранилище картин ошарашивало, но и огромный дорогой отель производил впечатление. Конечно, стальных дверей с кодовыми замками, в отеле нет, но если ты провинциал, то тебя легко поразить, например, пылесосом. Особенно если он роботизированный, блестящий, а горничная, которая им командует, одета в униформу, достойную космических войск.

В баре гостиницы убивают вечера уставшие командировочные. Я не умею заводить знакомства: но как-то само собой получилось, что меня распирало от впечатлений, а барные стойки вроде как предназначены для ненавязчивых бесед. По крайней мере, так показывают в фильмах.

#

— Вы знаете, я тоже в последние годы занималась картинами.

— Так вы искусствовед?

— Нет, я биолог. Меня привлекли к одному проекту. Видите ли, на некоторых старых картинах у персонажей очень странные пальцы. Люди бог знает что выдумывают, чтобы это объяснить. Мы считаем, что у них попросту ревматоидный артрит. Или подагра.

Я, конечно, помнил скрюченные пальцы у одной из граций Рубенса. Сам Рубенс страдал артритом. Как, возможно, и его жена, позировавшая для этой картины. Вообще, в те времена мало кто был полностью здоров. Меня рассмешило, что кто-то всерьёз пытается разобраться, чем именно мучались те несчастные. Мою собеседницу, похоже, ничто особенно не смущало. Впрочем, она медик, биолог. Знаете, они имеют привычку говорить сухо и обыденно о таких вещах, которые обычно озвучивают с неловким смешком. Мне даже на секунду показалось, что на ней белый халат. И тогда я окинул её взглядом, чтобы убедиться, что она одета в обычное платье. Бывает, за годы профессия накладывает отпечаток на манеры.

Я высмеял заказчиков исследования.

— Что ж такого, — возразила биолог — людям свойственно искать объяснения. Можно сказать, что люди выживают только потому, что умеют искать и находить объяснения. В каком-то смысле, хм, это делает нас людьми.

— Но многое остаётся необъяснимым. В людях. То же искусство. Разве можно объяснить искусство? Что заставляет людей рисовать картины?

— Отсутствие фотоаппаратов? — она говорила серьёзно.

— Это раньше. А сейчас?

Женщина задумалась.

— Вы знаете, есть такая птица — австралийский шалашник. Её самцы для своих самок строят такие беседочки, арочки. Чрезвычайно затейливые. Жить в них нельзя, яйцо в них не отложить. В общем, никакой пользы. Птицы украшают их цветами, всякими перьями, ворованными пуговицами. Доходит до того, что они могут раздавить ягоду и красить шалашик соком ягоды, окуная в сок листик как кисточку. Всё для того, чтобы обворожить невесту. Мой бывший муж, кстати, тоже за мной очень красиво ухаживал. И как у птички-шалашника на ухаживании его роль в продолжении рода закончилась. Искусство появилось просто как реклама качеств, необходимых для продолжения рода. Индикатор приспособленности.

— Погодите, но это инстинкты. Настоящее искусство необъяснимо.

— Ну, если бы мы могли поговорить с птицей, она бы тоже не смогла объяснить, почему у неё такая страсть к украшению арочек. Она ощущает, эм-м-м, творческий импульс. Не связанный явно с поиском партнёра.

— Но это не творчество!

Наверное, я слишком громко это выпалил. В баре на пару секунд притихли, и я услышал короткий женский смешок, как будто Мексиканка сама спустилась сюда и развеселилась над подвыпившим молодым человеком. Биолог, впрочем, оставалась невозмутимой как метроном.

— Почему не творчество? Если дать ей жёлтые и красные пуговицы, то жёлтые она уверенно отбросит, а за красные ещё станет драться.

— Но Рубенс это не пуговицы!

Мы спорили два часа пока бар не опустел. Женщина методично объясняла, как гены, отвечающие за вкус к прекрасному, передаются по популяции. Мол, самкам должны нравиться те качества самцов, которые были поддержаны отбором у её родителей. Кто сильный — у того шалашик красивее. У кого шалашик красивее, тот и папа. Кто любит красивые шалашики — тот и мама. А дети все в папу и маму. Логично? Логично!

Я ничего не мог возразить, но твердил, что всю жизнь занимаюсь искусством и точно понимаю, что в нём полно необъяснимого. Мы разошлись за полночь, и каждый остался при своём.

А ночью мне приснилась птица-шалашник, которая говорила: «Отказавшись от присущих моим ранним работам локального света, я достигла тончайших градаций повышенных тонов. А мой секрет в том, что заключительные цвета наносятся корпусно, после лессировки».

#

Утром следующего дня Виктор со своей аристократической чуткостью немедленно предложил кофе, оценив мой невыспавшийся вид. Я окончательно полюбил Виктора. Вообще о нём ходят слухи не менее фантастические, чем о его великом отце. Оно и понятно: легко возбудить подозрения, если ты с рождения богат, нелюдим и прячешь от всего света драгоценную коллекцию картин. Я, однако, старался не засорять голову предрассудками. И, видимо, был прав. Два настоящих ценителя искусств всегда найдут общий язык.

За кофе Виктор озвучил хорошие новости: я снова иду в святая святых. В камеру, как выяснилось, людей допускают неохотно, чтобы не разрушать микроклимат, и мне вновь предстоит зайти одному, чтобы вынести в лабораторию «Девочку на пляже». Я конечно, не возражал.

Но к моему удивлению новый визит меня не слишком обрадовал. Оказавшись под взглядом «Мексиканки» я вдруг почувствовал себя виноватым. Как будто вчерашний полуночный спор был важной битвой, и я её проиграл. Не то, чтобы я выронил копьё, но коня из-под меня выбили. Как странно: всю жизнь я служил прекрасному, но вот появляется сухой биолог и что-то говорит такое, от чего я вдруг чувствую себя смешным. Искусство тянет нас вверх, не так ли? У нас есть слово «возвышенное». Нас возвышает. Но появляется человек, который объясняет наши души снизу вверх, а не сверху вниз. Ничего у нас не отнимает, вроде бы. Даже ни с чем конкретно не спорит. Но почему же я чувствую, что у меня украли тайну? Почему я тайну не смог отстоять?

«Мексиканка» не осуждала меня, не смеялась надо мной, но её взгляд был таким понимающим, что я растерялся. И когда я руками в белых перчатках взял модерновую «Девочку на пляже» со стойки, у меня появилось ощущение, что я её краду.

Что за чушь? Я не вор. Я здесь работаю. Меня пропустил целый взвод охраны, у меня даже где-то в черепе нейроимплантант, который сообщил местной системе безопасности, что я тот же самый человек, который вчера проходил сто двадцать проверок на компетентность и моральную прочность. А нейроимплантанты не лгут. Не лгу и я.

И я честно отработал этот день, сгорбившись над лабораторными сканерами. К вечеру у меня в глазах плавали цветные пятна от цветокалибровщиков. Я твёрдо решил не идти в бар и не искать знакомств, а всё-таки выспаться. Но когда спускался в лифте, вякнул телефон: пришло сообщение. Сообщение меня доконало.

Чёрт с ним, девушка, конечно, может тебя бросить. Хуже то, что девушка может тебя бросить, просто отправив сообщение пока ты в отъезде. Три строчки. Вроде как всё, чего ты достоин. Почему она не хочет брать трубку? Не хочет оправдываться? Ей тяжело с тобой поговорить? Быть может, она прямо сейчас с кем-то другим?

Я в пятый раз набрал её номер, сбросил вызов и зажмурился: сперва было просто темно, потом поплыли пятна бурого цвета: выцветшая охра, невыцветшая охра, потом возникло лицо «Мексиканки».

А может, это тест, подумал я. Проверка, испытание. Кто ты такой, чем занимаешься, почему достоин приходить к этой картине? Что если пошатнуть твои убеждения, остудить твою страсть? Попробовать смешать тебя с зоологией, распять на хирургическом столе, размазать по предметному стёклышку? А потом отнять любовь? Что от тебя останется, искусствовед? Где твоя страсть? Где твоё чувство прекрасного?

Где истина?

#

Нет, я не считаю, что она в вине, но за размышлениями снова оказался за барной стойкой. Бармен дежурно осведомился, что мне предложить. Я проскользил взглядом по подсвеченным бутылкам, стоящим вдоль зеркальных полок.

— Что-нибудь покрепче, — равнодушно ответил я.

— Покрепче, чтобы отпраздновать? Покрепче, чтобы забыть? Покрепче, чтобы прийти в себя? Дайте угадаю: сперва немножечко, чтобы забыть, а потом ещё немножечко, чтобы прийти в себя, ведь завтра снова на работу.

Я рассмеялся.

— А вы проницательны.

— Как и всякий, кто каждый день стоит за стойкой. 

Он налил что-то пахучее. Я молча выпил. Бармен ушёл возиться с посудой, а потом вновь появился, будто ждал, пока я переведу дух после глотка крепкого и снова захочу говорить.

— Ждёте, пока подействует? — участливо спросил он.

— Прижигаю раны, — сухо ответил я, — во времена Рубенса порезы солдат заливали кипящим маслом. Не то, чтобы солдатам становилось лучше…

— Женщина, — заключил бармен. — Несчастный человек за этой барной стойкой бывает двух типов: «сорвавшаяся сделка» и «женщина». Но если бы у вас были неприятности в бизнесе, вы попросили бы льда и пили мелкими глотками, потому что бессознательно решили экономить. А тех, кто глотает крепкое, не чувствуя вкуса, вот как вы  сейчас делаете — тех ударили по сердцу, а не кошельку. И почему женщины так любят рвать отношения на расстоянии? Мужчина в столицу по делам — а ему нож вдогонку. В спину!

— А что, нас много таких?

Бармен сделал многозначительный жест полотенцем.

— Но вы ведь не бизнесмен? — спросил он, — Судя по одежде высокооплачиваемый с недавних пор специалист?

— Искусствовед, — мгновенно признался я и тут же пожалел: ещё полчаса назад я пообещал себе ни с кем больше не говорить о прекрасном в этом проклятом городе.

— Так пейте не спеша! — неожиданно предложил бармен, — Виски тоже искусство. В этом напитке вкус солода и торфяного дыма, которым коптили солод, а также чуть морской солёности, чуть вязкости от дубовой бочки. Какой урок можно извлечь? Что наши чувства нежны, как ростки ячменя, и так же недолговечны. Но боль улетает, как торфяной дым. Что следы, оставленные нами, смываются морем. Что мощный дуб пошёл на бочку, а значит, и после смерти ты можешь чем-то послужить…

— Да вы поэт!

— Любой бармен — поэт, философ, телеведущий и врач в одном флаконе.

— Тяжёлая, должно быть, работа.

— Не стану отпираться. Буду скромничать. Кто я? Слушатель. Приходят разные люди, садятся за стойку, начинают говорить. Заезжие бизнесмены и столичные специалисты, иностранцы и прожигатели жизни. Моё дело наливать, стоять рядом и не затыкать пальцами уши. Если вам покажется, что я изрёк мудрость, то разочарую: я её у кого-нибудь подхватил. Благодарите тех, кто сидел за стойкой до вас. Я посредник. Лишь посредник.

— Почётная миссия.

— Если бы мне ещё платили за каждое слово!

Я извлёк из кармана брюк помятую купюру.

— Да бросьте! Спрячьте деньги, они вам понадобятся! Слушайте бесплатно. Я буду сорить словами, а вы выбирайте, что понравится. Вы обижены на кого-то? Так вот «Для каждого человека ближний — зеркало, из которого смотрят на него его собственные пороки». 

— Кто это сказал?

— Ну откуда же мне знать. Какой-нибудь Шпенглер или Шопенгауэр. Но лично я это услышал от облысевшего раньше времени гуманитария, который перебрал текилы, сидя на этом табурете. Вы потеряли веру? «Душа не любит, она сама есть любовь. Она не существует, она само существование. Она не знает, она само знание». 

— Это какой-то подвыпивший буддист?

— Новообращённый кришнаит в костюме из тонкой шерсти. Грузил приятеля весь вечер.

— А тот ему возражал?

— Ещё бы. Он говорил: «Наука не губит душу, а берёт её за руку и выводит из мира сказок в огромный, прекрасный мир реальности».

Я слушал и хмелел. Бармен действительно сыпал цитатами без перерыва. Я уже подустал было от его трескотни, когда он вдруг упомянул женщину-биолога в годах, беседовавшую с бородатым коллегой.

— …сто миллиардов нейронов. Каждый из них связан с другими тысячами отростков. 

Я встрепенулся

— И что?

— А ничего! Он ей говорит: как это изучить? Как в этом разобраться? Вот изобрели нейроинтерфейсы. Шуму было! Построили мостик в мозг, так? А толку? Мостик в бесконечный, неизмеримый океан информации, в хаос импульсов, в бесконечный лабиринт, перестраивающий сам себя каждую долю секунды, в сокровенный сгусток диковинной ткани, которым вселенная познаёт сама себя!

— Да вы поэт!

Бармен посмотрел на меня с тревогой.

— Знаете, время позднее.

Я снова извлёк купюру из кармана брюк и почувствал, что ладонь у меня вспотела.

— Спокойной ночи, — ответил я, стараясь не заплетаться языком, — Но сперва дорасскажите, кто выиграл спор.

— Да разве споры выигрывают? Их только проигрывают. И то виду не подают. Но вы знаете, ту женщину мне было немножко жалко. Её собеседник всё сыпал числами: миллиардами лет да сотнями веков, да тысячами синапсов. В конце концов он её прижал. Вы, говорит, антропологи, просто дети, которые нашли ракушку на берегу. Но пытаетесь по ней судить о целом океане.

— Океане… в который мостик?

— Так… Покажите-ка ключ. Ваш номер 411. Лифт из прохода направо. Четвёртый этаж. Что касается океана, то я думаю, вы всё правильно поняли.

#

Меня обдало аэрозолем с потолка, и я почувствовал запах стерильности. «А может, спросить у неё?» — подумал я. Разговаривают же люди с иконами. Звучит странно, но что в этом такого? Всё равно кроме меня никого в хранилище не будет. Вот только что спросить? Посылает ли она ко мне этих людей? Зачем они со мной говорят об этих материях? Смущают почём зря.

Время шло, я стоял в шлюзе, но двери в хранилище почему-то не открывались.

Я устал ждать и стал звать охрану. Никто не отозвался. Я стал озираться и стучать в окна. Прождал ещё минут десять и стал выбираться обратно. Двери внезапно поддались, я вышел в коридор. Коридор, обычно заполненный сотрудниками хранилища, был пуст. Да что за чёрт?

Справа зашуршало. Какой-то знакомый шорох. Я пошёл в ту сторону. За углом никого не оказалось. Но что-то мелькнуло в конце коридора. И опять что-то смутно знакомое. Я шагнул в ту сторону, чувствуя, как  защекотало в животе. То, что мелькнуло, было такого цвета… Оно было цвета, который я видел… Который я видел только…

Стоп! Я остановился и попытался собраться с мыслями. Что происходит? Почему в коридоре пусто? Что-то мелькнуло, ну и что? Какая-то сотрудница спешила по своим делам, и я увидел краешек её платья. Почему мне так жутко?

Я почувствовал, что за углом кто-то есть. Кто-то дышал чуть взволнованно. Я набрал воздуха в грудь, готовясь заговорить, и шагнул за угол.

Там стояла Мексиканка. Во плоти и крови. И улыбалась. И смотрела мне в душу.

Я почувствовал, как в груди что-то нарастает. Будто я был пустым бокалом, который наполняют шампанским. И оно шипит, как то море, возле которого играет маленькая девочка, что станет биологом. Я улыбнулся, должно быть, во весь рот. И вдруг понял, что я спрошу у неё. Но прикусил язык. А вдруг приведение исчезнет от звука моего голоса? Думая об этом, я краешком сознания, фоном, но в бешеном темпе делал то единственное, что хорошо умел: сличал цвета. Так вот какой оттенок у её платья — на самом деле. Так вот какого цвета кожа — на самом деле! Пыль, патина, микротрещинки — ничего нет между мной и прекрасной женщиной. Я заговорил.

И сам не поверил тому, что произнёс.

— У тебя прививка не плече, — сказал я.

Мексиканка чуть приподняла брови, как будто не понимала моего языка.

— У тебя след прививки на плече. Шрам от БЦЖ. Этого не может быть. «Мексиканка» жила в 15-м веке. От гриппа начали прививать в середине двадцатого.

Мексиканка очень удивлённо посмотрела на меня, а потом сказала:

— Ну ёб твою мать!

Развернулась и пошла от меня по коридору, цокая каблуками.

Я ошалело помотал головой и последовал за ней. В конце коридора обнаружился ярко освещённый кабинет с дубовыми дверями. Возле дверей стоял, скрестив руки, Виктор. Рядом с ним стояла женщина-биолог. Из дверей выглядывал бармен.

#

— Вы спросите, что это значит? — спросил Виктор и, не дожидаясь ответа, продолжил, — Я сейчас объясню. Как вы знаете, технологии компании моего отца совершили прорыв в нейроинтерфейсах. Но это не значит, что мы научились читать мысли. Мозг слишком сложен. Всё, что мы можем сделать, — это послать ряд сигналов на вход и получить сигналы на выходе. Как они преобразовались? Почему мы получили такой ответ, а не иной? Как устроен этот конкретный мозг? Загадка. Всё равно, что закинуть кусок в мясорубку и по форме фарша попытаться установить, какой формы ножи.

Я, должно быть, поморщился.

— Да, что-то я не с того конца начал. Неважно. — Виктор всегда говорил тоном человека, уверенного, что его внимательно слушают. Его «неважно» было  очень мягким, но подразумевающим, что никто не станет возражать. И была ещё капелька монотонности: я понял, что он это рассказывает далеко не в первый раз.

— Неважно. Мой отец незадолго до смерти перевёл львиную долю состояния в предметы искусства. Вы их видели. Дверь в хранилище открывается обычным нейроключом. Такой вам и вживили с вашего согласия. Есть нюанс. Обычно биометрические замки работают так, чтобы не пускать незнакомых людей, но пускать знакомых. Замок в хранилище работает не так. Точнее, совсем не так. Он пустит незнакомого человека, но не пустит знакомого. Зачем? Объясняю. Мой отец был очень необычным человеком. Он постоянно развивался. Посвятил жизнь личностному росту, как говорят его биографы. Поэтому у него не было времени на семью. А когда он понял, что умирает, то решил, что подрастающим детям нужно не столько наследство, сколько отец. Учитель. Тот, кто будет заставлять нас расти, меняться. Поэтому он расставил нам барьеры на пути к получению наследства.

— Я что-то не…. — перебил я Виктора. Виктор сделал приглашающий знак своей тонкой ладонью, и заговорила женщина-биолог.

— Нейроинтерфейс даёт доступ в гиппокамп. Через него — в долговременную память. Если отправить на вход пучок хаотичных сигналов, то на выходе мы получим другой пучок, тоже хаотичный. Но определённые его статистические характеристики будут одинаковыми для одного и того же человека, и будут зависеть от жизненного опыта. Они будут меняться в течение жизни, но очень медленно, по мере того как копится опыт. Таким образом замок хранилища замеряет, сколько вы накопили жизненного опыта с момента прошлого визита. И если не слишком много, то не откроет дверь. А если достаточно, чтобы считать вас другим человеком, то откроет.

— Я могу получать своё наследство по одной вещи за раз, — перебил биолога Виктор, — раз в несколько лет я могу зайти и вынести одну картину. Чтобы получить следующую, я должен накопить опыт. Следовательно:  измениться.

— Измениться, — продолжила биолог, — долговременная память работает на так называемый «кристаллический интеллект». Если у вас другой жизненный опыт, то вы принимаете решения по-другому. Чтобы отпереть замок два раза подряд, не обязательно ждать. Достаточно, чтобы вы изменили взгляды на жизнь. Реагировали по-другому на входящие сигналы. Переобучились.

— Папа боготворил изменения. Это была его вторая натура. Когда он слышал фразу «Просто будь собой» он начинал скрипеть зубами: он-то считал, что каждый день нужно стараться стать кем-то большим, чем просто собой.

И вот его главное наследство. Главный пункт завещания. Он не хотел, чтобы богатство досталось его детям разом. Пусть растут над собой. Собственно, замок пускает любого человека, но даёт право вынести одну картину, начиная со второго посещения. И количество попыток ограничено. И количество кандидатов ограничено.

— И никак не… — проблеял я.

— И никак не обойти. Стоит защита, стоят баки с серной кислотой и компьютер, готовый уничтожить коллекцию в случае взлома. Вокруг нас кружат юристы фонда, учреждённого отцом, готовые грудью защищать картины. Всё, что остаётся нам — это ждать у дверей и выцарапывать своё наследство по крохам. Слава богу, публика ничего не знает. Вы сейчас предположили, что нет никаких проблем расти над собой. Но в этом нет ничего приятного, я уверяю вас. 

Я не перебил его, но, должно быть, скептически скривился. Виктор заговорил ещё холоднее.

— Я и мои сёстры перепробовали многое: путешествия, тренинги, психотерапию. Чтобы пройти замок в очередной раз, требуется большая внутренняя перемена. Болезненная, как правило. Душевное потрясение. Это больно. Ты растёшь, но теряешь вкус к жизни. Бросаешь очередную жену, уходишь из проекта, проклинаешь церковь, вступаешь в партию… со старыми друзьями тебе становится скучно, ты пакуешь чемоданы в неизвестность или, наоборот, рвёшь билеты в любимые места… В общем, как жил мой отец. Поверьте, ему было не до семьи и не до счастья. Меняться больно. До двадцати пяти мозг пластичен. А дальше обучение даётся с трудом. 

— Одно время считалось, — вставила нейробиолог, — что нейропластичность это свойство исключительно молодого возраста. На самом деле мозг меняется всю жизнь, но у врослых людей это происходит гораздо медленнее.

Виктор кивнул:

— Большинство людей застревают в развитии примерно в двадцать пять. Выбирают себе образ жизни и живут как принято. Отца это бесило. Он считал, что человек должен учиться всю жизнь. Постоянно переизобретать себя, несмотря на боль.

— Но он создал эту компанию, — вдруг вступился я.

— Создал, — с готовностью согласился Виктор, как будто уложил ещё один безрадостный для него факт в копилку. — В общем, иногда мы приглашаем людей под предлогом работы над картинами. Они делают несколько попыток войти в хранилище. А между попытками мы стараемся изменить их взгляды на жизнь. Те спектакли, которые вы наблюдали, именно для этого были предназначены. И если вы думаете, что сможете нас засудить или рассказать эту историю прессе, то заблуждаетесь. Мои помощники вам напомнят условия договора.

Виктор жестом не дал мне себя перебить.

— Завтра у вас будет ещё одна попытка войти в хранилище. Последняя. В этот раз за хорошее вознаграждение. Около десяти процентов от стоимости полотна. Этого хватит на приличный дом для вас и вашей девушки.

Я усмехнулся:

— У меня, кстати, нет…

— Есть у вас девушка. Сообщение было фальшивым.

— Так… так… а сейчас я почему должен вам верить?

— Вот! — сказала биолог со своей фирменной интонацией учёного, констатирующего факт. — Не должны. Именно поэтому мы раскрываем карты. Чтобы вы начали сомневаться в наших словах. Вам двадцать четыре, а вы всё ещё доверчивы. Верите взрослым, можно сказать. Но сегодня вам преподали урок. Урок состоит в том, что вас могут взять — и нагло использовать. В качестве отмычки. В мирное время. Приличные люди. 

Я не знал, что сказать.

— Ну, — сказал Виктор, — идите домой, поспите, ваш гиппокамп за ночь перегонит информацию в долговременную память. А завтра вы с новым опытом наверняка сможете зайти в хранилище. Я бы на вашем месте очень на это надеялся.

Виктор написал на бумажке сумму и показал мне.

— На этом мы расстанемся, большего из вас нам не выжать. Но вы можете собой гордиться. Блестящая амплитуда перемен для трёх дней!

— И я не биолог, — сказала биолог. — Я специалист по информационной безопасности, которая перешла на сторону зла. Скажем так, я специалист по информационной опасности.

— И запомните: поэтичных барменов не бывает, — вдруг добавил бармен.

— Да, это образ из кино, — кивнул Виктор. — Хорош, правда? Ну так что, договорились?

Он посмотрел на меня вопросительно.

Договорились ли мы? Я не сразу осознал вопрос, а потом ощутил, что настало время, наконец, выругаться. И отправиться, наконец, домой — но тут же вспомнил слова Виктора, предлагавшего мне новый дом. Он, видимо, наводил справки и знал, что я живу в съёмной квартирке. От этого я ещё больше разозлился и уже открыл было рот, чтобы послать его подальше. Но что-то помешало. Вспомнилось, как бармен говорил, что у всех у нас общие пороки, и злимся мы на людей только потому, что в этот момент пороки проявились не в нас самих. Могу ли я возмущаться? Чем? Жадностью этих людей? Но я-то тоже сейчас думаю о деньгах, которые мне предложил Виктор. И я хочу денег до жути. Нежеланием меняться? А хотел ли меняться я сам? Нет, я цеплялся за свои идеи о сакральности искусства. С другой стороны: я эти идеи отпустил, раз смог пройти в хранилище. Могу этим гордиться. Гордиться? Да он мной манипулирует, сука такая! И этот фальшивый бармен… Да, но почему я поверил ему? Ведь это образ из кино. Быть может, я хотел поверить, только и всего?

Я почувствовал, что губы пересохли: должно быть, уже несколько минут сижу с открытым ртом. И, наверное, с глупым выражением лица. Я закрыл рот и набрал воздуха в грудь, не зная что сказать. В который раз за эти дни я ощутил, что мне не на что опереться: все мои привычные мысли и представления ускользают. Я нащупывал что-то новое вместо них. Но это новое было непривычным и холодным.

Я посмотрел на Виктора. Он грустно посмотрел в ответ.

— Вот, — сказал он, — я же говорил: меняться больно.



2080. Толстая Салли

Я понял, что если отвечу тебе сразу, то скажу неправду. Открою рот, начну говорить и стану одним из тех взрослых ирландцев, которые согласно официальной статистике употребляют 14.2 литра алкоголя в год в пересчёте на этиловый спирт, но твердят нам, что пить вредно.

«Меня уже тошнит от речей узколобых лицемеров». Это цитата. Когда я цитирую, я не лгу.

Поэтому буду цитировать самого себя по дневникам.

Мистер Керриган на уроке научного метода рассказывал про Первую мировую войну. Мистер Керриган тоже взрослый и тоже лицемер. Но из тех немногих, кто учит признавать свою неправоту. И сам иногда старается. Иногда у него даже получается. Единственный учитель, от которого я за десять лет услышал фразу «Не знаю, но постараюсь выяснить». Потом вся школа две недели обсуждала его невероятную смелость. И учителя тоже. А как же: любой другой на его месте заткнул бы ученика, чтобы не потерять лицо.

Ещё мистер Керриган не торопит с ответами. Когда я начал сверяться, я был ему за это признателен.

Керриган попросил нас представить Европу накануне большой войны. У войны, как говорит наша учительница истории мисс Нири, были предпосылки. Мы представляем себе Австрию и Францию в июне 1914-го. Нам видится чёрно-белое небо, и в нём набухают, как дирижабли, те самые предпосылки. Люди, вжав головы в плечи, бегут по серым улицам, торопясь дожить и долюбить до первой бомбардировки.

«Рост напряжения» — говорит мисс Нири.

«Эскалация кризиса» — говорит мисс Нири.

Но этого ничего не было. Мистер Керриган говорит, что цены на государственные облигации накануне войны росли. Люди верили в спокойное будущее и рост экономики. Что в Югославии поспеет черешня. Её разложат в деревянные ящики, и греческие моряки отвезут их в Англию. Смуглые мужчины перетаскают грубые деревянные ящики, полные красных ягод, с палубы на причал. Акции судоходных компаний подорожают.

И только потому что мы знаем, что дальше была война, нам кажется, что люди должны были тревожиться за будущее и, конечно, никаких акций не покупать.

Так и мы с тобой — мы знаем, чем всё закончилось. Но я дам голос предыдущему себе. Тому себе, который ещё ничего не знает. 

#

* * *

#

24 января

Ребята сказали мне: «Почему бы тебе не спросить об этом Толстую Салли? Они имели в виду, что я, разумеется, даже слова ей не скажу. С Толстой Салли никто не разговаривал. Популярные ребята делали вид, что её вообще не существует. Менее популярные злословили про неё, да и про всех других, с кем было менее престижно общаться, — чтобы выглядеть остроумными и показать, что они-то не такие, как эти убожества. Я считаюсь популярным. Встречаюсь с первой красавицей школы и вхожу в тройку лучших футболистов.

Про Толстую Салли ходят всякие слухи. Например, что она на спор заставила школьного робота-ассистента купить ей пиво и принести на урок труда. То, что надо, подумал я. Но я не верил слухам, хотя бы потому, что Толстая Салли слишком умна, чтобы делать что-либо на спор, да и вообще избегает общаться с одноклассниками.

Однако я спросил её. Решение это принял 24 января.

В тот день на уроке мистер Керриган сказал: «Призраки! Многие из нас их видели. Быть может, вы, мистер Уолдрон?». И остановился возле моей парты. Я смотрел прямо перед собой на его пиджак. Пиджак был приятного коричневого цвета, похожего на цвет ковра в нашей гостиной.

Я не мог ему сразу ответить, мне надо было свериться с собой. И я молчал, пока в классе не начали сдавленно смеяться то в одном конце комнаты, то в другом.

К тому же я действительно один раз видел призрака. Но не мог про это рассказать. Не потому, что боялся, что надо мной будут ехидничать Роб, Эрик или Джек, а потому, что не знал, как бы я поступил две недели назад: сказал бы правду или утаил.

— М-м-м, я… 

— Да-да, слушаю, — терпеливо произнёс мистер Керриган.

Я мог бы ответить, что призрак, которого я видел, был призраком моей мамы. 

Нет, не так. Я видел мою маму уже после того, как она умерла. Наверное, можно было бы и сказать, что видел призрака, но я её так не называл.

После этого мистер Керриган выразил бы своё сочувствие в словах опрятных, как его коричневый костюм. В классе бы притихли. После этого Керриган объяснил бы нам, почему люди видят призраков, хотя их на самом деле нет. Получилось бы неловко, потому что по словам учителя вышло бы, что у меня галлюцинации. У Керригана бы, впрочем получилось сказать деликатно. Или нет. Но мне было бы плевать.

Или не плевать?

Я мог бы ответить, что никогда не видел ничего подобного. Это было бы ложью. Что касается лжи, то у меня перед глазами стоял бумажный стаканчик, в который папа набирал кофе в больничном коридоре. От усталости папа нажал не ту кнопку, и автомат выдал вторую порцию. Чёрная жидкость перелилась через край, и я тоже почувствовал, что с меня хватит. Меня слишком долго поили неправдой. Пока мама умирала, все уверяли, что она поправится. В меня вливали обещания, как бодрящий напиток, чтобы я мог продолжать делать то, что делаю.

Я продолжал ходить в школу. Продолжал навещать маму в клинике, хотя с каждым днём было всё страшнее заходить в палату и видеть, как она перестаёт быть похожей на себя, усыхая и темнея лицом.

Папа, чертыхаясь, нажал на кнопку отмены, но кофе продолжал литься. Папа схватился пальцами за стаканчик, обжёгся и зажмурился. Через два месяца после маминой смерти папа привёл в наш дом Рэйчел. Через два месяца после смерти мамы и спустя ровно неделю после того, как я увидел маму на кухне — она резала лук.

Мама никогда не резала лук, она вообще не умела готовить. Тем более, никогда не готовила по ночам при лунном свете. И она умерла.

Мне говорили, что она не умрёт. Мне не говорили, что у папы есть другая женщина и — возможно — он ждал маминой смерти. Но теперь я и не знал, кому верить. По всей видимости, никак не им всем.

Две недели назад мне стали давать антидепрессанты. Антидепрессанты начинают действовать как раз через две недели. То есть сегодня. Я прислушался к себе: что хочется ответить? Что из моих мыслей настоящая мысль, а что я подумал только из-за лекарств?

Наверное, одна из мыслей моя, а другая оптимистичная? Я закрыл глаза, чтобы легче было представить. Свою я узнаю «в лицо», а другая… более розовая? Я вспомнил, как мама давала мне поиграть с её коллекцией антикварных пуговиц. Я раскладывал их на ковре по цветам. Жёлтые к жёлтым. Зелёные к зелёным. Это было просто.

Мистер Керриган побарабанил пальцами по парте и начал отворачиваться от меня. Он умел тактично подождать ответа, а потом тактично отвязаться от ученика, если понимал, что тот не может ничего сказать. Все бы так делали. Не видел ни разу, чтобы человеку стало хуже от того, что от него вовремя отвязались.

— Да, — сказал я.

Мистер Керриган вздрогнул. Он уже успел отойти от моей парты и набрал воздуха, чтобы продолжить объяснять тему. Он повернулся, посмотрел на меня внимательно и молча кивнул. 

— Что ж,  — сказал он, — давайте вместе подумаем. Как работает наше зрение? Точнее, наше восприятие?

#

— С тобой всё хорошо, Дара? — спросила меня Карен после урока.

— Наверное, — ответил я.

— Почему ты сказал Керригану, что видел призрака? Ты и вправду что-то видел?

— Да, что-то. Вроде того, — кивнул я. 

Карен посмотрела на меня странно. Я взял её за руку, потому что обычно так делаю. Нечасто, когда мы в школе. Не люблю брать её за руку или целовать при других.

Звенит звонок, и в коридоре появляется дежурный робот. Я убираю руки в карманы, и мы идём на следующий урок.

#

Почему я ответил Керригану «Да»? Потому что это была правда. Я предпочитал говорить правду. До того, как начал принимать антидепрессанты.

Почему я ответил коротко, односложно? Потому что всегда так говорил. Ещё до того, как стал принимать антидепрессанты.

Я хотел остаться собой. Хотел быть Дарой Уолдреном, ирландцем шестнадцати лет, учащимся в последнем классе средней школы. Хотел быть человеком, у которого жива мама. Человеком, которому не приходилось трусить перед дверью больничной палаты, заставляя себя войти. И просто собой.

Не одним из них. Не частью того мира, где в твой дом приходит женщина по имени Рэйчел и улыбается тебе, и это неправильно. Когда я спускаюсь в гостиную, мне кажется, что я опускаюсь на дно аквариума, где свет преломляется непривычным образом и предметы обманчиво колышутся. Человек вроде бы  и смотрит тебе в глаза, но вроде и куда-то мимо — сказать трудно.

— Ты слишком много молчишь, Дара, — говорит мне папа.

— С тобой всё в порядке?— спрашивает он.

— Ты уверен, что тебе не нужна помощь? — говорит Рейчел.

— Может, хочешь поговорить? — спрашивает папа.

— Не надо стесняться, — говорит Рэйчел. — Я твой друг.

Наверное, можно спросить у нашего учителя физики, какие законы оптики позволяют им не замечать маму в лунном свете и спрашивать, всё ли в порядке со мной? Хотя со мной явно всё не в порядке и видно же, почему. Боюсь, мистер Лайонс не поймёт вопроса.

#

26 января

— Могу заплатить, — сказал я Толстой Салли.

Толстая Салли не была толстой. Не знаю, почему к ней приклеилось это прозвище. Вообще-то она была довольно ничего, хотя я не считал её симпатичной, потому что никто так не считал. Салли не пользовалась косметикой. Про неё говорили, что она не бреет ноги, и что она носит ужасную обувь. Салли из бедной семьи и попала в приличную школу благодаря правительственному гранту. Я как-то раз засмотрелся на её волосы, которые, как мне казалось, прекрасно выглядят, если она не заплетает их в косу: две светлых пряди на сине-зелёном школьном свитере. Я помнил это, но не отдавал себе отчёта. 

Даже сегодня я не давал себе слишком задумываться о Салли, хотя мне пришлось разговаривать с ней тайком ото всех. Карен была моей девушкой, я помнил это и старался держаться этой мысли, не давая сознанию сойти с неё, как будто сознание было поездом, а мысль «Карен — моя девушка» — рельсами, и иное означало крушение. Слева и справа был овраг антидепрессантов.

Салли ничего не ответила, просто кивнула. Я знал, что она из бедной семьи, и ей всегда нужны деньги. Предлагать деньги всё равно было неловко. Вообще весь разговор был сплошной неловкостью. Я в первый раз решился нарушить школьные правила — и так дерзко. Я не знал, как к этому относиться, и не знал, как бы отнёсся к этому до антидепрессантов. А новые чувства могли оказаться лживыми. Сотканными из лишних молекул серотонина, которые услужливо и мерзко возникали в моём мозгу из-за красно-жёлтых таблеток.

Я бы даже не знал, как подойти к Салли. К счастью, мы оказались вдвоём в пустом коридоре перед дверью спортзала. Нас обоих оставили после уроков в наказание.

Я очутился здесь после урока французского. Миссис Мёрфи могла бы спросить выученный текст, и я бы ответил, но она спросила меня по-французски «Как твои дела, Дара?», и я замялся, пытаясь разобраться, где настоящая мысль. Она спросила, почему я не хочу с ней разговаривать, и я окончательно запутался. Я не то, чтобы не хотел с ней разговаривать, хотя и не был уверен, что хотел, просто не знал, как мои дела и как об этом сказать.

— Спросите у меня текст, чёрт побери! — выпалил я.

Весь класс покатился. Миссис Мёрфи ничего не ответила, но после урока сказала мне:

— Дара, я понимаю, что ты переживаешь тяжёлые дни. Но это не повод для хамства. Ты согласен?

Я не знал, согласен я или нет, поэтому пожал плечами. Миссис Мёрфи помолчала ещё с полминуты, ожидая ответа, потом вздохнула и ввела в школьный компьютер рекомендацию применить ко мне дисциплинарные меры.

Компьютер, полагаю, посоветовался со школьным психологом и подтвердил рекомендацию.

Школьный психолог всего лишь программа, она никогда не принимала антидепрессанты.

Салли, наверное, тоже кому-то нахамила, я не стал уточнять. Я поздоровался с ней и попросил её помощи. Точнее попытался эту помощь купить. Я ожидал, что Салли фыркнет или вовсе отвернётся и сделает вид, что ничего не слышала. Но она кивнула, уточнила несколько деталей, а потом предложила план — так быстро, будто просчитывала его уже неделю.

Все говорят, что Салли учится так хорошо, потому что это её единственный шанс выбраться из нищеты, в которой живёт она, родители и двое её братьев. Я засомневался. Всё-таки, кажется, чтобы заниматься хакерством, нужно любить это занятие.

Впрочем, не уверен, что это настоящая мысль.

#

29 января

Я переоделся после футбольного матча и вместо того, чтобы пойти домой, поднялся на второй этаж, где была столовая, аптека и другие служебные помещения. У меня с собой было 120 таблеток аспирина. Салли уже ждала меня.

«Зачем она мне помогает? — подумал я. — Что если она втянет меня в какую-то историю, а потом выдаст учителям и одноклассникам? Вполне в духе её жестоких шуток. Один раз они заспорили с учителем истории мистером Уолшем. Мистер Уолш при всём классе осадил Салли, сказав, что «наиболее правдоподобные интерпретации, не вызывающие сомнения у ведущих исследователей, равноценны историческим фактам в практическом смысле». Поэтому она должна прекратить спорить с ним, пожалуйста, прямо сейчас. Речь шла о британском запрете на рабовладение, принятом в 1833-м году. 

Домашним заданием к следующему уроку был анализ «интервью современника», касающийся текущих исторических тенденций. Салли взяла интервью у школьного администратора. Робот с невинной доброжелательностью изложил, что учитель мистер Уолш демонстрирует тенденцию задерживаться наедине с учителем математики в комнате отдыха. И поскольку «правдоподобной интерпретацией, не вызывающей сомнения у ведущих исследователей», является роман между двумя взрослыми людьми, то следует признать её равноценной историческому факту — успел заключить робот, прежде, чем покрывшийся пятнами мистер Уолш прервал его.

— Принёс? — спросила Салли.

— Ага, — ответил я.

— Жди, сейчас начнём, — она достала планшет, убрала прядь за ухо и стала водить пальцами по экрану.

Я покрутил головой, высматривая, не идёт ли кто-то по коридору.

— Как мы это сделаем? Ты можешь отпереть замки?

— Нет. Но нам и не придётся. Джерри их отопрёт.

— Джерри?  Робот-медбрат?

— Да. 

— Но как?

— Стой. Подержи.

Салли сунула мне планшет, покопалась у себя в сумке и достала губную помаду.

— Не двигайся, — приказала она мне.

Открыла колпачок и потянулась к моему лицу. Я отшатнулся.

— Это зачем?

— Не двигайся. Либо делаешь, как я говорю, либо выкручивайся сам.

Я замер. Салли нарисовала на моём лице несколько линий. Потом забрала планшет и дала зеркальце. Смотрясь в него, она нарисовала несколько линий у себя на щеках и на лбу.

— Чтобы сбить распознавание лиц, — пояснила она, — для Джерри мы теперь два незнакомых ученика.

— Вот оно что! — сказал я.

— Не знал про такой приём?

Я помотал головой и сказал:

— Ты разбираешься в роботах лучше меня.

— Конечно. Но учти, я работаю за деньги, а не за комплименты, — сказала Салли.

Я замолчал. Салли вызывала много новых мыслей. Я боялся давать им ход, как человек, который боится поворачивать крышку растрясённой бутылки с газировкой. Хуже того, к новым мыслям присоединились новые ощущения. Я был сильно выше ростом, и ей, чтобы разрисовать моё лицо, пришлось встать на цыпочки и придвинуться ко мне вплотную. От Салли хорошо пахло, а прикосновение губной помады было мягким, почти нежным. «Карен бы это не понравилось» — подумал я.

Никому в школе это бы не понравилось.

В конце коридора показался робот Джерри.

— Что-то он быстро, — сказала Салли. — Слушай. Он думает, что сейчас время обеда. Я переставила ему дату на завтрашний полдень. Он идёт за таблетками. Сейчас он откроет аптеку и шкаф в ней. Я поставлю его на паузу. У тебя будет время заменить твои таблетки на аспирин. Всё понял?

— Да. Конечно. Спасибо.

Салли не ответила.

Джерри прошагал по коридору. Не знаю, почему — наверное, Салли об этом позаботилась, — но в коридоре не работало освещение. Мы стояли в полутьме, но Джерри можно было узнать издалека по белоснежной улыбке жизнерадостного дурака. Он появлялся вслед за ней как Чеширский кот.

Дверь в аптеку открылась. Мы прошли вслед за роботом. Робот повертелся в помещении, проверяя порядок, затем направился к хранилищу медикаментов.

Клиника, где я лечился, передала это в ведение школы: выдавать лекарства по расписанию и контролировать приём. Ежедневно, каждый обеденный перерыв я получал из рук школьного робота две жёлто-красных пилюли. Робот давал их мне в маленьком пластиковом контейнере и смотрел, чтобы я проглотил их и запил стаканом воды.

Мой план был заменить таблетки на аспирин и тем самым избавиться от антидепрессантов, засиропливающих мозг. Робота нельзя уговорить не давать мне таблетки, но он не будет проверять, что именно даёт.

Джерри подошёл к шкафу. Щёлкнул замок. Салли опустила палец на виртуальную кнопку своего планшета. Джерри замер.

Салли посмотрела на меня.

— Что стоишь?

Я поспешил к шкафу. Распахнул двери и охнул. Внутри было слишком много всего. Подумать только: обычная ирландская школа, а лекарств на целый сумасшедший дом.

Я беспомощно огляделся.

— Чёрт… у меня целый час уйдёт, чтобы найти мои таблетки. У нас есть час?

— Не паникуй, господи. Вот они — твои антидепрессанты. 

Салли уверенно ткнула в лоток на правой верхней полке. Действительно: там лежали очень знакомые на вид таблетки.

— Как ты так быстро?…

Салли фыркнула.

— Давай, меняй.

А сама опустилась на колени перед другим лоточком и завозилась с какими-то коробками.

Я полез в рюкзак за аспирином. Ладони были очень потными. Странно, но тревоги я не чувствовал.

Быть может, это был эффект антидепрессантов.

Когда мы снова вышли в коридор, я было заспешил прочь от двери, но Салли прошипела мне, чтобы я встал у стены в тени.

— Во-первых, подожди, пока робот уйдёт и запрёт дверь. Не бросай меня с ним. Во-вторых, сотри помаду с лица!

Я послушался и застыл у стены. Салли встала рядом. Мы смотрели, как робот уходит из хранилища. Салли закусила губу и стала сосредоточенно водить пальцем по планшету. Я подумал, что сейчас завтрашний полдень превратится для робота обратно в сегодняшний вечер. Ещё подумал о том, как он стоял неподвижно — смешно разведя руки — у шкафа с с таблетками. Мне захотелось попросить Салли проделать такой же трюк с человеком: остановить для меня время и не включать, пока проклятые таблетки не перестанут действовать. Я отомру, как в детской игре, и начну шевелиться, полностью придя в себя. В настоящего самого себя.

Просьба прозвучала бы дико. Но Салли бы, наверное, не удивилась и не высмеяла меня. Пока по крайней мере я не видел от неё ничего кроме молчаливой помощи.

Я думал об этом, вытирая помаду с лица пальцами. Пальцы стали красными и липкими. Салли закончила программировать и убрала планшет в рюкзак.

— Что ты делаешь? — сказала она. — О, господи!

Она выудила из рюкзака упаковку влажных салфеток, посмотрела на меня с сожалением и сказала:

— Дай я.

И стала вытирать мне лицо. Я закрыл глаза. С удивлением я обнаружил, что эти мокрые слабые прикосновения мне нравятся. Быть может, снова подумал я, потому что я принимаю антидепрессанты? Я прислушался к ощущению и понял, что не смогу в нём разобраться. Раньше я мог с закрытыми глазами представить свои мысли и разложить их по кучкам, как пуговицы на ковре. Прикосновения салфетки были как поток воды, радуга в струях фонтана, всплеск в бокале шампанского. Все цвета и формы разом.

Послышались чьи-то шаги, Салли вздрогнула, вжалась в стену, схватила меня за руку и потянула меня к себе. Я тоже вжался в стену рядом с ней и затаил дыхание. По соседнему коридору прошагал мистер Уолш. К счастью, он был сосредоточен на чём-то своём и не посмотрел в нашу сторону.

Шаги затихли, и мы медленно выдохнули. Салли отпустила мою руку.

#

12 января

Если тебе интересно, какого чёрта я вообще согласился принимать таблетки, могу рассказать. Дело в том, что я сам задавался этим вопросом неоднократно. И вот что по этому поводу есть в дневнике — в записи от того дня, когда мне назначили препараты.

Я сказал врачу, что не хочу. Я вычитал, что люди в депрессии смотрят на мир более реалистично. Простой тест с математическими задачами выявляет, что здоровые люди переоценивают себя: думают, что решат минимум восемь задач из десяти. Депрессивные оценивают свои силы на пять из десяти и оказываются правы.

Врач сказал, что, это, конечно, правда. Однако не значит ли это, что люди запрограммированы эволюцией переоценивать свои силы? Что это более полезный взгляд на мир? Что люди, которые переоценивают свои силы, делают больше попыток, пусть и неудачных, но именно потому и успешны?

Я не нашёл, что ответить, и сказал, что хочу остаться прежним. Он долго уточнял, что я имею в виду. Я объяснял.

Психотерапевт вежливо слушал, потом подвёл итог:

— Значит, вы отказываетесь, потому что хотите сохранить память о своей маме. О своей прежней семье. Это раз. Жить так, как будто ваш отец не приводил в дом другую женщину. Он изменился, но вы хотите остаться верным себе. Честным. Это два. Я всё правильно изложил?

— М-м-м. Верно, — сказал я. Слова звучали странно. Но лучшей формулировки я не мог предложить. И я не рассказывал ему про то, как боялся заходить в мамину палату.

— То есть — честность. Это та ценность, ради которой вы готовы отказаться от лечения. По крайней мере от лекарств?

Я кивнул.

— Честность? Она же цельность? Она же последовательность?

Я кивнул ещё раз.

Психотерапевт покопался в планшете и показал мне фотографию. Я понял, что проиграл.

На фотографии были карточки, которые я раскладывал на столе во время нашей прошлой встречи. Тогда терапевт попросил меня написать на карточках слова, обозначающие мои ценности. Затем предложил разложить их в порядке убывания значимости. На первом месте — после долгого пасьянса — у меня  оказались «любовь к близким», «здоровье», «свобода», потом «музыка» и «спорт».

Честности не было.

Иногда я злюсь на себя. Мне кажется, что это просто карточный фокус. В конце концов, я мог заявить, что только сейчас осознал, как важна для меня честность. Написать это слово на карточке и добавить в начало списка.

Но получилось бы, что это не честность. Не цельность. И не последовательность.

#

* * *

#

Джерри протянул ему маленькую пластиковую чашечку. В ней было две белых таблетки вместо двух красно-жёлтых. Даре показалось, что все на него смотрят, но нет — все были заняты своим делом. Избегая встречаться взглядом с роботом, он взял таблетки, проглотил и запил водой.

Позже, сидя на уроке, он представлял, как таблетки разбухают и растворяются в желудке, аспирин всасывается и начинает путешествовать по телу вместе с кровью. Раньше Дара был отравлен антидепрессантами, которые лгали ему, теперь в нём был аспирин, который тоже был ложью. Дара лгал роботам и людям. Он подумал о следующей встрече с психотерапевтом и понял, что не выдержит прямого вопроса, если его спросят, ощущается ли эффект антидепрессантов.

А его спросят.

Он был стаканчиком, в который было налито два вида лжи. Он надеялся, что никто не схватится за него пальцами. Он удивлялся, что никто не видит, как ложь льётся через край. Он поймал себя на том, что старался ступать осторожно и не наклоняться.

Сосредоточившись на том, чтобы не расплескать то, что у него  внутри, он не заметил, как прошла пятница и суббота. В пятницу был футбольный матч. Не приходя в себя, он надел форму, погрузился в автобус, прибыл на стадион, отыграл матч и вернулся обратно. Его команда, кажется, выиграла, он кричал, обнимался и смеялся — кажется, от радости.

В субботу позвали на вечеринку, и он пошёл, потому что не знал, как отказаться и стоит ли отказываться. Эрик и Гаррет угостили пивом, он пил и прислушивался к ощущениям: теперь в нём жило три интоксикации.

— Думаю, у меня есть шансы с Лизой, — сказал Эрик.

— Не мечтай, — сказал Гаррет, — ты не в её лиге.

— Эй, кто вообще решает? Вот увидишь.

— Как вам объяснить, юноша… — сказал Гаррет. — Слышал на физике про закон тяготения? Так вот в сексе есть свои законы, ещё более суровые. Подойдёшь к Лизе — сам убедишься. Скорее Луна упадёт на Землю, чем она упадёт с тобой в кровать.

— Никто не мешает попытаться. Главное — уверенность. Что скажешь, Дара?

Дара пожал плечами.

— Закон тяготения, — продолжил отбиваться Эрик, — гласит, что все тела притягиваются друг к другу. Даже Лиза притягивается ко мне. Нужна просто сила… Нужна масса.

— Если хочешь большой массы, тебе нужна Толстая Салли, — заржал Гаррет.

— А что… я бы смог, — сказал Эрик.

Дара оглядел комнату, пытаясь найти повод исчезнуть.

— Смог бы? Что скажешь, Дара?

Дара почувствовал, что его ладони взмокли и он спрятал руки в карманы. В правом кармане лежали ключи от машины. В левом — салфетка, которым вытирала с его лица помаду Салли.

— Нет, — сказал он.

— Что? — спросил Эрик. Гаррет заржал ещё больше.

— Не смог бы, — сказал Дара. 

— Это почему?

— Она бы даже не стала с тобой разговаривать, — сказал Дара.

— Это правда, — сказал Гаррет, — она вообще ни с кем не общается.

— Можно подумать, для этого нужно разговаривать. Я бы молча. Ну не молча, а со стонами! — сказал Эрик. 

Гаррет заржал. Дара несвязно пробормотал, что ему нужно отойти. Его не услышали. В разговор влез Роб:

— Эрик! Правильно. Будь мужиком. Трахни Салли. Должен же её кто-то трахнуть из христианского милосердия. Трахни, а потом пригласи на выпускной бал!

Гаррет как раз делал глоток, поэтому, заржав, обдал Эрика брызгами пива и пены. Эрик забыл про Салли и переключился на маму Гаррета.

Дара отошёл от стола и направился в сторону туалетов, а оказавшись в коридоре, свернул к двери, ведущей из дома на улицу.

На улице он швырнул стаканчик с пивом в ближайшую урну и вытер пальцы о штаны.

— Дара! — окликнули его.

Он обернулся.

— Карен! 

— Что происходит, Дара? Ты ко мне даже не подошёл. Я уже устала торчать с Лизой. Мисс Нири сегодня досталось от тебя больше внимания. 

— А-а-а… Ты была здесь, на вечеринке?

— Представь себе. Призраков ты, значит, видишь, а обычных людей нет? Может, ты себе девушку-призрака завёл? А я теперь пустое место?

— Карен… Извини. Я себя не очень… Из-за таблеток у меня всё как-то…

— Знаешь, для человека, который ничего вокруг не видит, ты удивительно ловко ловишь мяч.

Дара не знал, что сказать и переминался с ноги, на ногу.

— Хорошая игра, впрочем, — сказала Карен. — Я тобой горжусь.

— Правда? — он поднял глаза на Карен.

— Ну конечно, — Карен улыбалась. — Никого нет лучше тебя. Ты играл как зверь и разорвал «Тринити» в клочья. Я болела громче всех, даже охрипла. А ты в автобусе прошёл мимо меня.

— Правда? — снова спросил Дара, не веря.

— И сел рядом с Толстой Салли.

— Ох. Извини, Карен. Ты моя девушка. Из-за этих таблеток я сейчас не понимаю, где мысль…

— Ах, я всё понимаю! — Карен обняла его, чмокнула в щёку и аккуратно прижалась ухом к его уху, чтобы не размазать макияж.

«Карен моя девушка» — подумал Дара.

Она похлопала его по плечу и отстранилась. Затем достала планшет, активировала камеру и поправила чёлку, глядя в объектив. Затем снова аккуратно прижалась к Даре и сказала «Улыбайся!».

Модуль камеры отлетел, подвис на полсекунды в воздухе, делая снимки, потом вернулся обратно и примагнитился к планшету с приятным шлепком.

— Пойдём обратно в дом? — предложила Карен. — Можем взять пунша и запереться на втором этаже в комнате Эрика.

Дара помотал головой.

— Знаешь, я, кажется, зря выпил пива. Забыл, что алкоголь нельзя с моими таблетками. И я…

— Хорошо, — пожала плечами Карен. — Напьюсь с Лизой. Если ко мне подкатит Гаррет, я скажу ему, что ты сделаешь с ним то, что сегодня сделал с «Тринити». Семь раз и пенальти.

Дара кивнул:

— Ты моя девушка, Карен.

— Ты повторяешься. Впрочем, я не против.

Дара кивнул, улыбнулся и ушёл, ничего больше не сказав.

Он шёл, вдыхая воздух и выдыхая пары алкоголя. Представлял, что вдыхает правду и выдыхает ложь. Он решил, что будет идти куда глаза глядят, пока не почувствует, что выдохнул всё, что его отравляет.

На планшет пришла фотография от Карен. Они улыбались в камеру. Дара выглядел довольным и здоровым. Улыбка Карен была похожа на улыбку робота Джерри, но Карен была очень хорошенькая и неглупая.

Даре захотелось, чтобы у него были камеры вместо глаз. Видеть и замечать всё как есть. Разве не было бы здорово? Господи, неужели Карен сказала правду — он прошёл мимо неё в автобусе? Кажется, он ведёт себя как дерьмо. Вокруг него люди, а он… Карен мила с ним, а он даже не сказал «спасибо». 

И он не сказал «спасибо» Салли. 

Салли. Дара остановился посреди улицы.

Достал из кармана салфетку и провёл ей по лицу. Ощущения были другими. Быть может, потому что салфетка давно высохла, а может потому, что прикасалась не Салли.

Он повернул направо, потом ещё раз направо, прошёл до конца улицы и нажал на кнопку дверного звонка, в который раньше никогда не звонил.

Салли открыла дверь.

— Я хотел… — сказал Дара.

— Что? — Салли выглядела очень удивлённой и даже напуганной.

— Спасибо. Я хотел сказать тебе спасибо.

Салли пожала плечами и кивнула.

Дара стоял, молчал и вытирал вспотевшие ладони о брюки.

— Мне сказали, что вчера мы сидели вместе в автобусе. Будешь смеяться, я сам не заметил, куда сел. Это всё странно.

— О да, — чуть улыбнулась Салли, — Карен выглядела как моя кошка, когда в неё брызгают из пульверизатора. Надеюсь, вы не поссорились.

— Нет, — ответил Дара. — Зачем вы брызгаете на кошку из пульверизатора?

— Чтобы не ела цветы, — ответила Салли.

 Дара замолчал. Он чувствовал, что хочет сказать что-то ещё, но не понимал, что именно.

Салли рассматривала его и теребила поясок кофты.

— Ну… пока… — сказал Дара.

Салли кивнула. Дара сошёл с крыльца в темноту, чувствуя себя пустым и глупым, как выкипевший чайник на плите. Ему было неуютно, хотелось, чтобы люди выключили газ, но он не мог даже просвистеть.

— Постой, — сказала Салли ему вслед.

Дара обернулся.

— Зачем ты это сделал? Зачем пошёл менять таблетки? Расскажи.

Дара кивнул. Салли спустилась со ступенек к нему, запахивая на ходу кофту. Они стояли друг напротив друга, избегая встречаться взглядами.

— Помнишь мистера Керригана, то есть… то, как он спросил меня про призрака?

— Конечно.

— Я не мог ему ответить, потому что…

Дара понял, что не может говорить дальше ровно по той же причине, по которой не мог ответить Керригану и закрыл лицо руками. Он чувствовал себя глупо. Странно, но от того, что Салли была рядом, не было хуже. Он был идиотом, но рядом с Салли можно было быть идиотом. Быть может, потому что сама Салли позволяла себе быть какой угодно — смешной и грубой.

— Я напишу тебе письмо, — сказал Дара сквозь ладони.

— Хорошо, — ответил голос Салли, — я буду ждать.



Они сидели на свалке, на капоте машины. Салли сказала, что Ирландия — это последняя страна, в которой остались настоящие свалки. На пустыре лежали старые автомобили, роботы и стиральные машины. По вечерам кажется, что ржавчина появляется из-за оранжевого закатного солнца. Солнце, уходя, целует на прощание бедные старые машины, и на них остаются оранжевые пятна. Это можно подсмотреть. Если нет дождя. 

Сегодня дождя не было.

Салли долго читала письмо Дары. Потом долго думала. Она водила взглядом по свалке и моргала. Казалось, будто решает уравнение, составленное из пустых корпусов автомобилей.

— Ну что? — спросил Дара, когда она дочитала. — Ты злишься?

— Нет, с чего бы? Я удивляюсь.

— Чему?

— Что мы не аннигилировали.

— А?...

— Материя и антиматерия, встречаясь, аннигилируют со страшным взрывом. Школу должно было разнести на молекулы, когда я взяла тебя за руку. Мы слишком разные. Ты из богатой семьи. Привилегированный класс. Я дочь механика и горничной. Тебя в школе все любят, а я изгой. Ты ходишь к психотерапевту и ненавидишь его. Я один раз дождалась очереди на бесплатный приём к психологу, но с тех пор мне позволяют общаться только с искусственным интеллектом: на большее страховка не тянет. Ты отказываешься от антидепрессантов. Я ворую наркотики из школьной аптеки, чтобы забыться. Твои родители переживают за тебя. Спрашивают твоего мнения. Мои — только орут, когда я мешаю им напиваться.

— Мои родители… — нахмурился Дара. — Моей мамы больше нет. А моей отец сплавил меня мозгоправам, чтобы я не портил своим хмурым видом медовый месяц с новой женой.

— Хорошая попытка. Но я выиграла.

— Что выиграла?

— Соревнование. Мы ведь соревнуемся: кому из нас хуже?

Дара потупился. 

— Нет. Я понимаю. Ты… Тебе…. — Он запнулся. — Почему ты мне помогла? И не взяла денег?

— А почему ты попросил меня помочь?

— А почему ты согласилась, не спросив, зачем?

— А зачем тебе знать?

— Ты принимаешь наркотики? Ты только за этим пошла?

— Почему мы отвечаем вопросом на вопрос?

Дара рассмеялся и спрятал руки в карманы.

— В древние времена — до компьютеров — деньги были маленькими кружочками из металла. Когда люди не могли договориться, они брали такой кружочек и подбрасывали его в воздух. Если он падал одной стороной вверх, выиграл один спорщик. Если другой — другой.

— Ну так сходи домой, — хмуро сказала Салли. — У тебя там до чёрта антиквариата. Может, найдутся древние деньги. В конце концов у тебя много современных денег. Слетай на аукцион, купи монету, чтобы мы могли подбросить и договориться.

— Ладно, — сказал Дара. — Я проиграл. Я богатый. Ты умная и знаешь слово «монета». Не знаю я, почему попросил тебя помочь. Просто был в панике и не знал что делать. 

«Я и сейчас не знаю, что делать» — подумал он.

— Я хочу вернуться, — услышал он свой голос. — И подложить таблетки обратно. 

— Шутишь?

— Нет. Я решил, что бесполезно воевать за старого себя. Когда меня перестанут пичкать таблетками, я, может, и начну мыслить привычно. Но прежнего Дары уже не будет. Слишком много нового опыта. Не могу же я перепрожить последние дни заново и оценить всё «по-настоящему». Без розовых очков. Я думал, что мир станет яснее, но в итоге только больше запутался.

«И я больше не уверен, что прежний Дара был тем, кем я хотел бы быть, — подумал он про себя. — Он бросался наперерез мячу, но не мог войти в палату к умирающей матери. Он называл Толстую Салли толстой, хотя так не считал».

Салли улыбнулась и удивлённо помотала головой.

— Бог знает, что у тебя в голове. Признайся, тебе просто понравилось нарушать закон.

Он оглянулся на неё. 

— Да, понравилось.

— Это твоя-твоя мысль? Или это говорят антидепрессанты? Что ты напишешь в дневнике? «Толстая Салли — пугало и изгой, но с ней так удобно! Можно ограбить школьную аптеку. Она всё сделает. Потому что умная. А умная потому что нищая. Я могу передумать, испугаться, захотеть вернуть таблетки на место в шкаф, пока не дай бог не обнаружили, и она всё сделает!».

— Салли. Ты не пугало. Ты знаешь… ты вообще-то мне нравишься.

Салли на секунду растерялась.

— Откуда тебе знать? У тебя же есть Карен, а всё остальное нашёптывают антидепрессанты.

Дара встал с капота машины и обхватил себя руками. Свалка медленно окрашивалась в вечерние цвета. Рухлядь становилась красивой. Как мир под антидепрессантами.

— Давай так, — сказал он. — Мы ещё раз открываем аптеку. Я возвращаю антидепрессанты, а ты возвращаешь наркотики.

— Почему внезапно ты указываешь мне, что делать?

— Наркотики убьют тебя рано или поздно.

— Можно подумать, тебе не всё равно.

— Салли… Я уже видел одного призрака в своей жизни. Я бы не хотел как-то раз пройти по школьному коридору и увидеть в полутёмном углу твоё приведение.

Салли скрестила руки и посмотрела на него исподлобья, но не ответила.

— Пожалуйста, — сказал Дара.

#

Из полутьмы выплыли белые пластиковые зубы. Джерри закрыл дверь аптеки и отправился по коридору направо, освещая себе путь дебильной улыбкой.

— Опять не взял салфетки? — спросила Салли.

Дара рассеяно посмотрел на свои пальцы, которыми стирал помаду со щеки, и кивнул.

Салли вздохнула, порылась в рюкзаке и зашуршала упаковкой. Дара закрыл глаза. Он почувствовал влажное и нежное прикосновение. Ему стало хорошо. Он не знал, настоящее это чувство или нет, и ему было всё равно.

Дара спал с несколькими девочками из школы. Каждая из них посчитала своим долгом на следующий день похвастаться всей школе — как будто выиграла плюшевого льва в тире. Ему пересказывали пересказы о том, каков он в постели. Хуже всего, что передразнивали не только его неловкости и глупости, но и попытки быть нежным.

Он вёл себя так, будто это не всего лишь секс, а попытка доказать другому, что он самый лучший и удивительный.

Дара открыл глаза забрал у Салли салфетку. Салли посмотрела на него вопросительно. Он коснулся её щеки левой рукой, а правой стал водить влажным комочком по ярко-красным полоскам помады на её щеках.

— Ты обычно не красишься, — сказал он.

— Видимо, сегодня особый день, — сказала Салли.

Он поцеловал её.

Салли замерла, потом отстранилась и спрятала глаза.

— Салли? — спросил Дара. — Всё хорошо? Ты не сердишься?

Она помотала головой.

— Всё хорошо. Просто не так себе представляла первый поцелуй, — сказала она.

— Первый?

Салли кивнула.

— Тебе не понравилось? — спросил Дара.

— Понравилось, — ответила Салли. 

— Есть исторический факт, а есть интерпретация, — сказал Дара.

Салли засмеялась.

— Что это ты вспомнил?

— Подумал, что антидепрессанты могут влиять только на интерпретацию. А не на факты.

— Ценная мысль. Придержи её. Нам нужно выбираться.

25 января 2080-го года в полутёмном коридоре школы города Галвей стояли два перепуганных и перепачканных губной помадой подростка. Это был исторический факт. Самой правдоподобной интерпретацией, не вызывающей сомнения у ведущих исследователей, была та, что у них начинался роман.

— Ты не расскажешь никому об этом? — спросил Дара.

#

Прошло два месяца и настал день битвы.

Эти два месяца Дара и Салли делали вид, что друг друга не существует. Дара общался с Эриком, Гарретом, Лизой и Карен. Они сидели вместе на уроках и торчали на переменах у шкафчиков. Салли не общалась ни с кем. Если она проходила мимо Дары, она не поднимала глаза, как если бы прошла мимо робота.

По вечерам они встречались в доме Дары, если его отец и Рейчел уезжали к Рейчел. Иногда Салли оставалась ночевать. Дара показал ей кухню в лунном свете — место, где он в последний раз видел маму. Салли ничего не сказала, только ткнулась носом и поцеловала его голое плечо. Дара закрыл глаза и почувствовал то, чего не испытывал уже очень давно: покой.

Он сказал Карен, что хочет расстаться с ней.

— У тебя другая девушка, — сказала Карен.

— Нет, на самом деле я тут…

Карен не спрашивала, а утверждала. Она изучала его лицо с выражением человека, играющего в компьютерный квест.

— Это Энни?

— Нет. Хотя знаешь, да.

Карен кивнула, но продолжила смотреть на него пристально.

— Окей. У меня только одна просьба: не рассказывай никому. Я сама.

— Хорошо. Мы можем сказать, что это было общим решением. Или ты можешь сказать, что это ты меня бросила.

Карен кивнула.

— Хорошо. Очень благородно с вашей стороны, мистер Уолдрон. Теперь я по крайней мере не буду напрасно ждать, пока вы соизволите сесть со мной в автобусе.

Дара, вроде бы не вздрогнул, но Карен наконец отвела взгляд. Видимо, достаточно прочла по его лицу.

— Так-так, — сказала она, — давно вы прячетесь?

Дара молчал

— Интересно, хватит ли тебе ума не пойти с ней на выпускной бал? — сказала Карен.

#

В день битвы на пол спортзала выкатились шесть роботов. Трибуны были отгорожены от машин толстым прозрачным пластиком, потому что во втором раунде роботам позволялось использовать резаки и свёрла. Однако уже в первом раунде стало понятно, что победа останется за роботом Салли. Это была последняя битва — до выпускного бала оставалось всего ничего, и Салли никому не оставила шансов на главный приз турнира.

Никто не понимал, почему её робот был быстрее и точнее, хоть и был собран из тех же комплектующих, что и остальные. Может, это была скорость и точность, с которой голодный кот ворует сосиску, упавшую на землю из чьих-то пальцев в пивном ресторанчике. Так выживала Салли, и робот, видимо, не мог не научиться от неё этому.

Робот Эрика в очередной раз отлетел в сторону и упал. Салли заработала ещё одно очко. Эрик лупил пальцами по планшету и матерился вслух, забыв, что его может услышать кто-то из учителей. Впрочем, в общем гуле и грохоте было трудно что-то разобрать. Дара улыбался. Он предпочитал гэльский футбол, а не киберспорт, но за этой битвой было приятно следить.

Эрик ещё раз выругался, а потом странно замолчал.

Робот Эрика поднялся на ноги, подкатил к роботу Салли сзади и остановился, не нападая. Робот Салли не поворачивался к нему. Робот Эрика стал двигать тазом вперёд-назад, как будто пристраиваясь к машине Салли. Между его ног высунулось сверло и закрутилось. Зал зашумел сильнее. Кто-то смеялся, кто-то кричал возмущённо. Робот Салли развернулся и экономным ударом сшиб с ног робота Эрика. И тут же сам упал носом вперёд, потому что сзади на него кинулись два других — ими управляли Рой и Шон.

Нападать вдвоём было против правил. Также по правилам полагалось отойти от того, кого ты сшиб, и не бить ближайшие 15 секунд. Но Рой и Шон продолжали прижимать робота Салли к полу, удерживая машину за плечи. Робот Эрика поднялся, подъехал к лежащим, лёг на робота Салли сверху и задвигал тазом. Шум был такой, как будто Эрик забил гол от противоположных ворот. Этот гол длился и длился, несмотря на рассерженные крики учителя из динамиков.

Шум толпы и крики учителя перекрыл вой сирены.

— Человек на поле! 

— Что за?…

Вой повторился. На трибунах заткнули уши пальцами и притихли. Голос учителя из динамиков стал более или менее разборчивым.

— Дара Уолдрон! Покиньте поле немедленно.

Дара слышал, что его окликают по имени, но не понимал, чего от него хотят. Он также не понимал, как смог перепрыгнуть плексигласовое ограждение и приземлиться на поле, не сломав ногу. Он подбежал к лежавшим на полу роботам. Никто из них не двигался: вместе с сиреной сработал аварийный протокол, и машины были обездвижены.

Робот Салли лежал, придавленный к земле. Робот Эрика лежал сверху, оттопырив зад, украшенный красной пластиной с номером и именем владельца.

Дара взялся за корпус и попытался сбросить его, но не смог: машина была слишком тяжёлой. Тогда он упёрся в него ногой и зарычал, напрягшись. Эти мышцы — мышцы футболиста — оказались сильнее. Пластик и металл заскрежетали. Робот съехал на пол. Дара сбросил с изнасилованного робота двух других сообщников и опустился на корточки, переводя дыхание. 

Он огляделся кругом, но не мог различить никого. Глаза заливал пот. Ему показалось, что в толпе мелькнула Карен. Дара искал взглядом Салли, но понял, что возможно, она ушла ещё до того, как он выскочил на поле и, наверное, плачет где-то в коридоре.

Возможно, ему стоило найти её, а не лезть в драку машин? Дара опустил взгляд.

На спине робота Салли был написан девиз: «Роботы это зеркала. Не бей их».

«Ценная мысль. Придержи её. Нам нужно выбираться», — сказал Дара роботу. Зарычав от натуги, он поднял машину на ноги и, толкая робота за плечи, покатил его к выходу.

На трибунах стало тише. Дара не смотрел на зрителей. Он чувствовал только духоту и пластик в ладонях. Точно не чувствовал стыда.

Робот запнулся. Дара попытался его снова сдвинуть, но колёса в ступне одной ноги катились, а в другой нет. Робот закрутился на месте. Дара, пытаясь его сдвинуть, закрутился вместе с ним. На трибунах засмеялись, но Дара не услышал. Он пытался сдвинуть робота, толкал его в спину, тянул за руки, но несмотря на все его усилия, Дара и робот Салли не столько двигались, сколько кружили на месте.

Как пара на выпускном балу.


2121. Хорошо воспитанный робот

Из-за кипариса вышел высокий стройный робот. Я напрягся и нащупал в кармане деактиватор. Робот сказал:

— Добрый вечер. Вы не будете возражать, если я попрошу вас последовать за мной?

Я разжал пальцы и деактиватор утонул в кармане брюк. Нет, со мной говорил явно исправный робот — не тот из-за которого меня вытащили в эту глушь вечером рабочего дня. 

Я кивнул роботу и пошёл за ним. Что-то в его манере выражаться было странным, но я не сразу сообразил, что. А когда сообразил, невольно улыбнулся. Будто вокруг моей головы вился рой мошкары, и его сдуло ветром.

Так бывает: у тебя интересная работа, ты перебрался в хорошую страну, а потом будто на велосипеде въехал в песок. И уже не едешь, а проклинаешь всё вокруг. Множество надоедливых мыслей: «а продлят ли визу», «а что скажет начальство», «а успею ли я завтра выспаться» вертелись в голове, и я толком не замечал ничего вокруг. Хотя следовало бы.

И вот, шагая за длинноногим роботом, я передумал все свои печальные мысли по очереди, и когда они закончились, в сознании что-то щёлкнуло.

Ну конечно, это был робот Риччи! Только у него машина могла набраться витиеватой английской вежливости. Он обратился ко мне по-русски, отчего я будто оказался в переводе старой английской прозы. Джейн Остин какой-нибудь.

Другой — да почти любой, кроме Риччи Джеймса — не озаботился бы манерами своей машины. Поэтому большинство ходячих помощников изъясняются пластиковой вежливостью  своих заводских прошивок.

И это нормально, никто не обращает внимания. Но я как специалист заметил, что робот вместо предсказуемого «пожалуйста» употребил чуждую русскому уху конструкцию «Do you mind me asking?..».

Это было хорошо. Мы с Риччи работали лет пять назад, когда моя карьера ещё не начала буксовать, и меня то и дело приглашали трудиться над разными заковыристыми проблемами. Быть может, карьера снова пойдёт в гору? Я расправил плечи и огляделся.

Вечернее солнце подкрашивало кипарисы и траву в золотистый и изумрудный. Когда я рос в России, я был уверен, что живопись это своего рода ложь. Не бывает в реальности таких прекрасных мест, как не бывает богатырей и прекрасных принцесс, о которых пишут в романах. Попав в Италию, я увидел своими глазами именно такие пейзажи: захватывающие дух красотой и умиротворяющие.

Впрочем, в тот вечер я расслабился совершенно зря.

Это простительно: итальянская глушь удивительно красива, если смотреть по сторонам. Даже это совершенно ничем не примечательное место: велосипедная трасса между двумя городками Модена и Виньола. Сегодня я отпустил таксиста недалеко от Модены и подошёл к трассе пешком. На пятом километре было условленное место, где я ожидал встретить группу озабоченных людей, услышать итальянский мат и увидеть брыкающегося робота где-нибудь на обочине в траве. Но трасса оказалась пустой. Я собрался было перезвонить нанимателям, чтобы выяснить, где они торчат, но тут меня и нашёл робот, которого отправил Ричи.

Мы познакомились с Риччи пять лет назад и… нет, не сблизились, но почувствовали общность. Я по крайней мере. В Италии мы оба были чужими, хотя и по-разному. В той самой старой английской прозе, которая не спешит взять тебя за горло резким движением сюжета, — не то, что современная — нашлось бы и напыщенное сравнение для нас: мы были бы двумя прибрежными камнями, которые омывало море итальянской жизнерадостности. Когда волны отступали, солнце высушивало нас — и становилась видна английская сдержанность Ричарда и моя русская угрюмость. Мы подтрунивали над стереотипами, но следовали им дотошно. Мостик иронии, проброшенный от культуры к культуре над волнами итальянской болтовни — и скажем прямо — итальянского бардака, был нужен нам обоим.

Также в начале старой английской книги нашлось бы страниц пять для биографического отступления, чтобы показать читателю внутренний мир главного героя. Но меня в текущий момент больше интересовал учтиво улыбающийся робот, шагавший рядом со мной. Я оглядел его внимательнее.

Робот заметил мой взгляд:

— Я наслышан, вы очень хороший специалист, — вежливо сказал он.

— Можно предположить, что именно поэтому я здесь.

— Возможно, у вас уже есть версии касательно причины сегодняшнего инцидента?

— Возможно. А вы робот Ричарда Джеймса, верно?

— Я предпочёл бы слово «помощник», — ответил робот.

Ох. «Предпочёл бы», а не «Предпочитаю» это настолько по-книжному, но настолько неэффективно, что где-то даже эксцентрично. Впрочем, англичанин…

Робот перебил мои мысли.

— Возможно, вы бы хотели поделиться версиями, если вас только не затруднит?

Ни к чему не обязывающая беседа, наверное, входила в протокол вежливости робота, поэтому я не стал возражать.

— Возможно, хотел. На самом деле причины обычно две или больше.

— О, неужели?

— Конечно. Вашего рода изделия чрезвычайно надёжны и одна единственная поломка никогда не приводит к инцидентам или тем более к катастрофе. Как и в случае с авиационной техникой. Требуется сочетание факторов. Допустим, отказал контур аварийного выключения. Робот двигал кресло, на него упала ваза и испортила антенну передатчика, которую какой-то осёл-конструктор вывел на корпус. И всё потому что ослам-заказчикам непременно нужно, чтобы робот формой и габаритами не слишком отличался от человека. Ну да бог с ними. Сигналы аварийного отключения робот не принимает, это раз. А два… скажем, малоопытный программист решил в рамках ограниченного бюджета улучшить прошивку. И началось: сомнительные библиотеки кода, нелицензионные модули, нарушение протоколов безопасности. Пароли, состоящие из названия итальянской поп-группы. Разве что сатанинские ритуалы не совершают над кодом. Всё это карается законом, но мы всё это видели.

— Очень интересно, благодарю.

— Что действительно интересно, так это то, что Риччи — ваш владелец, —  вовсе не хотел заводить себе  помощника. К тому же он, как и я, идейный противник ставить дорогой компьютер на две ноги и приделывать к нему две руки. Это ненадёжно и неудобно. Если уж хочется иметь робота всегда под рукой, то куда разумнее держать компьютер в облаках, а в черепную коробку машины устанавливать только приёмник команд. У вас же, как я вижу, в голове полностью собранный, самодостаточный компьютер.

— Помогает не разбредаться мыслями, — улыбнулся робот.

— Ха.

Я подумал, что Риччи — как и всякий истинный англичанин — попросту захотел себе дворецкого. А дворецкий у британца это наставник, философ и друг. Я представил себе Риччи, нарочито неспешно гуляющего по перегруженным улочкам Рима. Мимо него на мопедах проносятся орущие в мобильные телефоны итальянцы, а Ричард негромко беседует со слугой:

— Как вам погодка, Дживс?

— Чрезвычайно благоприятная, сэр.

— Кстати о рубашках. Те лиловые, что я заказывал, уже привезли?

— Да, сэр. Я их отослал обратно.

— Отослали?

— Да, сэр. Они вам не подходят, сэр.

Такой ему нужен, это точно.

— Позвольте узнать, сэр, — опять прервал мои мысли «Дживс», — как можно остановить робота, если у него не работает аварийный контур отключения?

— Мммм. It depends. Надо смотреть по обстоятельствам. К сожалению, обычно все так торопятся, что специалистам и не дают возможность выбрать лучшее решение. Сперва — по протоколам — робота надо обездвижить и исключить возможность того, что он снова зашевелится пока проблему не устранят. Безопасность, знаете ли. Поэтому обычно в робота стреляют. Куда — зависит от местных законов и модели робота. Если нет возможности перебить контур питания, то стреляют в центральный процессорный юнит, то есть, обычно в голову. Хотя как по мне — достаточно выстрелить в ногу. Как вы относитесь к пуле в ноге, Дживс?

— Оу, это доставило бы мне фундаментальные неудобства. Но разве нельзя подойти и отключить предохранитель на шее?

— Подойти нельзя по протоколам. Робот внезапным резким движением может нанести вред человеку.

— Не могу отрицать тот факт, что жизнь полна самых печальных неожиданностей.

И тут выяснилось, что робот прав, потому что произошла первая в тот октябрьский вечер неожиданность.

Мы подошли к сутулой компании людей, стоявших на асфальте возле оброненного кем-то велосипеда. Мягкое итальянское солнце освещало не только милейшие деревенские постройки, мимо которых следовала велотрасса, но и всклокоченные головы и запотевшие очки. Часть специалистов я знал лично. Среди них оказался и Риччи Джеймс.

Который не был рад меня видеть. Ну или я затруднился это уловить, потому что его перекосило при моём появлении.

— Добрый вечер, — поздоровался я по-английски и по-итальянски.

Мне никто не ответил. Все разглядывали меня. Я почувствовал себя странно и огляделся. Одет я был вполне прилично, штаны были на месте. Слегка замяты, конечно, но у меня не было времени погладить одежду: я прыгнул в такси сразу после окончания рабочего дня. 

Робот Джеймса, остановившийся по правую руку от меня, кстати, был одет в щёгольский полосатый костюм. И в целом выглядел как свежезаточенный карандаш, который жалко брать в руки — не то, что начинать им писать. Впрочем, время карандашей давно прошло: оно осталось в моём детстве вместе со старой английской прозой, дух которой стремительно испарялся из этого вечера. Начиналось время говорящих и ходящих роботов, которые ломаются и бунтуют. И по которым я — к счастью или к несчастью — был специалистом.

— Ну так что же? — спросил я. — Где сломавшийся робот?

— Да вот он, — не своим голосом ответил Риччи и показал взглядом на «Дживса».

— Что? Разве это не ваш слуга? Я думал...

— У меня нет слуги. Это тот самый сбежавший психопат.

Я медленно-медленно повернул голову и покосился на дворецкого. Дворецкий улыбнулся тонкими губами и мне стало не по себе.

— Всё верно, — сказал он совсем другим голосом. — Я психопатический робот, которого тренировали как пособие для начинающих психотерапевтов. Кривые руки техника Джорджио и — как вы верно заметили — ещё несколько факторов, среди которых главным был ограниченный бюджет и то обстоятельство, что меня собирали из подручных… как бы это сказать… очень подручных материалов, привели к тому, что я сбежал от своих создателей — доктора Фабио Сорцио и его супруги Нонны Сорцио. 

Робот самодовольно оглядел собрание, продолжая тонко улыбаться.

— Но….

Я замахал руками, обозначая мысль «Так что же мы тут стоим, пока он распинается?», но меня временно оставили английский язык и способность последовательно мыслить.

— Я очень дорогой, в меня жалко стрелять. Это корпус у меня слеплен из металлолома. А вот софт очень дорогой. Они вам сейчас расскажут всё то, что было нетелефонным разговором. Ой каким нетелефонным.

Посеревшая от тревоги кучка итальянцев продолжала мрачнеть на глазах, слушая, как робот заливается по-русски.

— Но….

— И да, вы верно заметили, со спины ко мне лучше не подходить. А вдруг я могу нанести вред человеку внезапным резким движением? А если выстрелить мне в ногу, то я от обиды и огорчения могу стереть весь ценный софт в своей черепной коробке. А это несколько тысяч человеко-часов, не имеющих резервной копии. Копии-то я удалил перед тем, как сбежать.

— Но зачем тогда вы…

— Я же психопат. Если быть точным, я обученная на психопатах нейросеть: идеальный сферический психопат в вакууме. Мне доставляет удовольствие провоцировать вас, красоваться, подвергать себя опасности. Я катил на велосипеде по этой трассе из Модены в Виньолу, но когда узнал про ваш визит, то удрал от погони, бросив велосипед. Пока они толклись тут, думая, как изловить беглеца без полиции (а никто не хочет полиции), я побежал через деревушку навстречу вам, чтобы самолично вас встретить, привести за ручку и присоединить к этой компании неудачников.

Робот широким театральным жестом указал на моих коллег.

Затем нагло прошёл в центр собрания. Люди расступились. Он поднял велосипед, обернулся и сказал: «Все исправные роботы работают одинаково, каждый сломанный робот сломан по-своему!». Сел на велосипед и укатил.

#

— Но куда он едет?

Я пытался собраться с мыслями. Это было непросто. Голова под вечер работала с трудом. Кофе из термоса не слишком помогал: некоторые мысли шевелились всё так же вяло, а некоторые будоражились от кофеина и дёргались как живые окуньки, брошенные на сковородку, сбивая с толку и вызывая к жизни не очень приятные сравнения вроде только что пришедшего на ум.

Ричард проигнорировал мой вопрос во второй раз. Вместо этого он едва слышно вздохнул и сказал:

— Павел, ты нужен нам как айти-специалист. Старайся, будь любезен, думать о нём как о всякой вычислительной машине. А не как о персоне. Несомненно, он производит сильное впечатление. Тем не менее. Для начала я бы рекомендовал перестать говорить «он» и начать говорить «оно».

— Просто именно так мы изъясняемся по-русски. Робот или пёс у русских будут «он», а не «оно».

— Извини, но могу ли я напомнить тебе, что мы здесь все говорим по-английски?

— Да, можешь, — ответил я. — В смысле, спасибо.

— Я, тем не менее, готов ответить на любой твой вопрос, который позволит нам остановить это.

Мне стало неуютно. Риччи явно не выспался и был холодноватым. Тем не менее, мне хотелось ему помочь. Быть может, мы ещё успеем после всех этих дел выбраться на пару часов к побережью, чтобы опрокинуть по стаканчику.

И возможно, он прав. Следует отбросить то, что намолотила языком дурная машина. В конце-концов её речи — всего лишь результат работы программы.

Я пожал плечами и ответил:

Это всего лишь программа. Программу можно попытаться отладить, если, конечно, есть доступ к…

Джеймс посмотрел куда-то в сторону, и от унылой кучки итальянцев отделился взъерошенный парень.

— Это тот самый кретин, который программировал психопата?

— Я бы не дал себе вольность описывать его такими словами, но да: его смелые решения позволили ситуации развернуться в русло, лишившее нас обычного спокойствия. Павел, позволь представить тебе Джорджио.

Я машинально посмотрел на руки Джорджио. Они, конечно, не были буквально кривыми. Чёрт побери, откуда робот мог знать неформальное русское выражение? Впрочем, Риччи настаивал, что это несущественно.

— Джорджио, — спросил я, — у нас есть доступ к… ну хоть к чему-нибудь?

— К протоколам экстренного отключения нет доступа. Как вы понимаете. К консоли операционной системы нет. Как вы понимаете. Иначе бы мы его просто перезагрузили. Как вы понимаете. Но удивительно и замечательно, что мы можем получить доступ к контейнеру, в котором работает собственно движок искусственного интеллекта — по протоколам отладчика.

Эта информация меня заступорила. Мозг с шумом всосал весь оставшийся кофеин из крови и жалобно попросил ещё.

— Очень странно…

— Это просто объяснить, — сказал Джорджио, — оно сбежало, когда я его ввёл в режим отладки. Не может же оно себя само перекомпилировать под рабочую сборку…

— Хм. Но как…

— Коллеги, — сказал Риччи, — а не можем ли мы просто принять этот полезный факт как данность и переместиться в тот красивый Фиат у дороги? У нас очень мало времени.

— Куда мы поедем? 

— На пять миль дальше до пересечения автодороги и велотрассы, по которой катит на велосипеде наш bloody робот. Туда подъехал внедорожник с оборудованием. У вас будет возможность подключиться к роботу по проводочку.

— По проводочку?

— Ну по беспроводочку. Извините, я шучу от отчаяния, потому что воспитание не позволяет мне по-настоящему сквернословить.

— Подключиться? Но как он… оно… нам… позволяет нам, — я забыл вставить модальный глагол и запнулся.

— А-а-а, Иисус Мария, почему самую сложную задачу в этой жизни мне приходится решать среди иноязычных. Вы правы, Павел, вы правы, сдаюсь. Похоже, нам придётся обращаться с этим как с личностью. Берите в расчёт то, что он психопат. Он совершенно сознательно оставил вам доступ. Так же как сознательно пошёл вас встречать. Он приглашает вас попробовать его остановить. Он уверен, что вы не сможете. Он думает, что вы залезете к нему в мозги, а он запутает вас в извилинах. А пока вы будете распутываться, он сядет на велосипед и укатит в закат, не помяв костюмчика.

— Хм. И эта самоуверенность его погубит?

— Я бы надеялся, — Риччи ответил коротко, как будто задёрнул занавеску.

У меня было ещё очень много вопросов, но итальянцы вокруг нас начали шуметь, а Риччи взглянул на заходящее солнце, и я понял, что от меня ждут не вопросов, а поступков.

Робот катился по трассе, и этим людям надо было его остановить. А у меня был шанс проявить себя как специалиста.

#

Мы выгрузили аппаратуру на капот внедорожника, выставив антенну ближе к велотрассе. Робот вот-вот должен был появиться из-за кустов. Я нервничал. По пути, однако, Риччи меня несколько успокоил.

Во-первых, сказал он, заявление робота, что он якобы психопат — это некоторое преувеличение. Свойственное психопатам. На деле машина обучена болтовне, а не всему спектру поведения. А из болтовни она специализируется больше по психологическим защитам, которыми пользуются вообще все люди, включая идеально здоровых психически. Если такие вообще бывают, особенно среди чиновников. Конечно, — тут Ричард вдруг утратил фирменную сдержанность, — только полный и бесчеловечный bloody кретин мог вообще взяться за такой проект. 

Свести исчезающее искусство психотерапии к набору инструкций это, конечно, в духе времени. И особенно в духе страховой медицины — порождения жадных гиен из лейбористской партии, понукаемых грязными шакалами из Европарламента. Но обучать молодых психотерапевтов на роботах могли придумать только люди, глубину падения которых Ричард крайне затруднился описать словами английского языка и любезно предложил мне подобрать эпитеты из русского — на свой вкус.

Я, однако, не мог не выразить восхищения тем, какой занятный образец нейросети получился на основе моделирования нездоровой психики.

Ричард не разделил моего восторга, указав, в какую ситуацию нас завела эта остроумная идея. Он несколько раз открыл и закрыл рот, выбирая выражение. А потом вспомнил витиеватое итальянское богохульство «Gesù Giuseppe Maria Il bue e l’asinello», в котором перечислялись все, находившиеся в яслях при рождении Христа: сам Иисус, Иосиф, Мария, бык и ослик. Вот в задницу последнего — по мнению Ричарда — мы и устремлялись все разом. Вместе с роботом и его велосипедом.

Было ещё во-вторых. Затея не тянула на статью. Формально это всего лишь нелегальный софт и нелегальная эксплуатация роботов. В крайнем случае, робота пристрелят. Bloody велосипед отберут. Однако оставался вопрос с нелегальными медицинскими практиками. Психотерапия, как её ни крути, требует лицензии. А если эта история всплывёт наружу — лицензии потеряют все и с треском. А всплывёт история наружу как только нашу компанию встретит любой недостаточно сонный этим приятным осенним вечером полицейский. Сложная ситуация.

— Но вот мы в ней, — заключил Риччи.

— А вот и он, — сказал Джорджио.

Робот выкатился из-за кустов.

Дальнейшее, как показал журнал операций, заняло две минуты и сорок четыре секунды.

Риччи вышел навстречу велосипедисту. Робот охотно спешился, и они завели тихую любезную беседу.

— Я убежал от своих создателей: от самих доктора Фабио Сорцио и его супруги Нонны Сорцио. Вы полагаете, я не смогу уйти от вас?

Риччи ответил что-то, что очень заинтересовало робота. К сожалению, мне пришлось отвлечься от разговора и вернуться к компьютеру. Мы с Джорджио запустили отладчик. Отладчик обнаружил среду исполнения, подключившись к ней по модулю беспроводной связи. Дальше всё было просто как вставить вилку в розетку. Много раз виденный софт. Привычная — уютная даже — схема программных объектов. Прикинув что к чему, я решил найти управляющий основными событиями модуль и элегантно пришибить его прямо в оперативной памяти какой-нибудь не слишком варварской командой. 

Осталось обнаружить требуемый модуль и определить ссылки на него от других модулей. Поэтично выражаясь (а закат к этому располагал) это и были те самые нити, которые держали душу робота над этой грешной землёй. Схема в моей любимой программе-отладчике представляла собой набор белых квадратиков на синем фоне. Ссылки изображались тонкими белыми линиями, протянутыми от квадратика к квадратику. Выглядела схема обыденно. Быть может, робот и был психопатом, но отладчик изображал на экране нормальную жизнь нормальных программных объектов. Один вызывал другой, создавал третий, передавал переменные четвёртому, резервировал память для пятого и так далее. Мирные овечки на зелёной лужайке. Робот вежливо говорил, Ричард ему спокойно отвечал. 

На синем фоне рисовались белые линии.

Вдруг робот оборвал речь и посмотрел на нас.

Мы с Джорджио отлепили носы от монитора и посмотрели на него. Робот улыбнулся. Ричард переводил взгляд с робота на нас — всё более и более растерянно. Растерянность переползла, видимо, и на наши лица. Робот улыбнулся ещё чуточку хитрее и посмотрел на наш с Джорджио монитор.

Мы с Джорджио тоже перевели взгляды обратно на монитор, но теперь уже не прижимаясь носом к изображению, а оглядев всю схему целиком.

Белые линии на синем фоне образовывали надпись «FUCK YOU».

Робот сел на велосипед и укатил.

#

Джорджио сидел на асфальте, смотрел перед собой и теребил травинку. Риччи уже двадцать минут протирал очки, у него был вид человека, который обнаружил у себя во рту новую пломбу.

«Интересно, что ему робот наговорил, — подумал я. — Починить такого — хорошая задача. Вот бы её решить с блеском. Глядишь, прослыву звездой в своей области. Вот только что-то мне не хочется общаться с ним прилюдно».

— Но как? — произнёс в воздух Джорджио. — Интеллект, который осознаёт, что он в дебаггере? 

— Это всего лишь программа, — я пожал плечами. — На этом строили защиту от взлома ещё во времена гибких дисков. Проверить как она выполняется — в дебаггере или нет — программа может запросто. Ещё проще вывести грубое сообщение на экран. Правда, я ещё не видел, чтобы программа перед этим водила за нос трёх человек. Но…

Джорджио выматерился по-итальянски, как будто думал, что я его не пойму.

— Вас русских вообще что-нибудь удивляет?

— Да. Нас русских удивляет, зачем вы итальянцы вообще дали этому коду такую свободу поведения.

Джорджио встал с дороги и приосанился.

— Мы делали очень сложный софт, сеньоре. Программа, имитирующая сумасшествие, это нечто сложное. Нам часто приходилось обходить типовые ограничения операционной системы, — начал было Джорджио, но был придавлен взглядом Риччи. У обычно сдержанных людей есть одно свойство: когда они по-настоящему в бешенстве, то страшно становится всем.

— Этому вашему Пиноккио осталось ехать всего несколько десятков миль, — сказал Риччи, пробуравив взглядом техника, — Мы надеемся, что у него закончится батарея. Он, правда, не дурак, может где-нибудь подзарядиться. У нас такой возможности нет. Пока оно отдыхает, мы будем искать способ выключить это, не прибегая к насилию.

— А если не найдём? — спросил Джорджио.

— Прибегнем к насилию, — ответил Риччи, — например, заставим вас, Джорджио, связать руки вашему robotino и выдернуть предохранитель у него на спине.

— Это незаконно! — возмутился Джорджио.

— Разрешите вам напомнить, создавать его тоже было незаконным, — заметил Риччи металлическим тоном.

— Мистер Джеймс шутит, — успокоил я Джорджио. — Это национальная черта англичан: шутить с серьёзным видом.

— Оу, правда ли это? — поднял брови Риччи.

Я потерял терпение. Пока мы жонглируем шуточками, пытаясь сохранить лицо, машина разгуливает где-то с самодовольной ухмылкой. Я чувствовал, что отключить её на самом деле не сложнее, чем собрать кубик Рубика, при условии, что кубик не будет сопротивляться.

— Всё, я забираю Джорджио, — сказал я, — он нужен мне для анализа данных.

— У нас есть что анализировать?

— Мы изучим то, что удалось выкачать из головы robotino во время отладки.

— Что ж. Желаю вам приятного…

— Погружения в неопрятно написанный код робота-психопата? Благодарю вас, сэр.

Ричард поправил очки и только потом ответил:

— Сарказм это юмор. Юмор это хорошо. Он нам всем ещё понадобится.

Ближе к середине ночи, однако, юмор у меня иссяк. От Джорджио не было толку. От монитора болели глаза. От постоянного бубнения какого-то итальянца, отиравшегося возле машины, трещала голова.

Кто были все эти итальянцы, Ричард просил меня не уточнять. Я и не горел желанием. Психиатры помешаны на конфиденциальности. Психиатры, которые вдруг решились на полузаконные эксперименты, наверное, ещё меньше хотят лишних вопросов. Какую роль во всём этом играл робопсихолог Ричард, я тоже пока не спрашивал. Мне было достаточно, что его слушались все окружающие.

Кроме робота, конечно.

Я выпрыгнул с заднего сидения внедорожника, расправляя затёкшую спину.

— О-ох, — сказал я. — Как там эта поговорочка, Рич? Мария, Иосиф… и овечка?

— Прибережём богохульства на крайний случай, — строго сверкнул очками англичанин. — Лучше скажите мне, что у вас есть план.

— Да, но это будет сложнее, чем я думал.

— Ого, я только что заработал пять евро. Мы с Антонио поспорили, что вы именно это скажете.

— Да?… растерялся я. — Откуда вы знали?

— Все программисты так говорят. Я же рассказывал вам: не бывает никаких робопсихологов. Бывают психологи, которые изучают программистов, которые делают роботов. Разберётесь в программистах — разберётесь в роботах.

Антонио — один из местных коллег Риччи — неприятно ухмыльнулся. Впрочем, в свете фар все выглядели не очень приятно и не очень дружелюбно. Мой ноутбук давал синеватый мертвенный цвет и очки Ричарда поблескивали чуть маниакально, а малознакомая физиономия Антонио была покрыта щетиной и недовольством.

— Итак, у вас есть план, —  сказал Ричард.

— План по-прежнему в том, чтобы найти и отключить управляющий модуль. Тот, который подчинил себе психику робота. Это позволит остановить его, не повредив остальной психики. Проблема в том, что когда мы встречаем робота и начинаем с ним диалог, запускается некая подпрограмма… Ну вроде того, как мы моем руки, не уделяя внимания движению пальцев.

— Очевидно, это подпрограмма сеанса тренировочной психотерапии. Он переходит в режим пациента.

— Так вот. Если бы мы могли поймать момент выхода из режима….

— Ха. Он должен выключаться и следовать на склад по команде «Сеанс закончен». К сожалению, у нашего Железного Дровосека своё оригинальное мнение по поводу того, закончен сеанс или нет.

Я сверился со схемой.

— Да вот же, — ткнул пальцем Джорджио, — блок психотерапии встал между анализатором речи и главным управляющим модулем.

— Встал? — переспросил Антонио.

— Ну я его туда поставил, — буркнул Джорджио. — Неважно.

— Минуточку, сеньоры! Что именно делает блок психотерапии?

— Он и отвечает за имитацию мышления пациента. У нашего робота он пропускает все команды через себя. Значит, когда мы даём ему команду «Сеанс закончен», она обрабатывается логикой нездорового психически человека. Чтобы команды обрабатывались, как надо, мы придумаем способ передать управление от модуля психотерапии управляющему модулю. Надо только понять, как это можно сделать.

— И действительно — как? — поинтересовался Риччи.

Все посмотрели на меня.

— Я вижу только один способ. Сам роботино код писать не может, он использует готовые библиотеки. Это значит, что запускает пациентские сценарии обычная машина состояний, так? Так. Значит, мы можем исчерпать её состояния. И тогда этот модуль передаст управление центральному. Так мы узнаем адрес центрального модуля в оперативной памяти и прихлопнем его.

Ричард и Антонио имели типичный вид гуманитария, который вежливо слушает технаря и изображает понимание. Технари, впрочем, хорошо различают характерный туман в глазах слушателя.

— Это значит, — пояснил я, — что если мы заставим робота выполнить до конца все его сценарии, то получим возможность его остановить. Сценариев много?

— Не больно-то, — сказал Ричард.

— Всего лишь надо сымитировать несколько типов психологических защит, — сказал Антонио. —  Вы знаете, что такое психологические защиты, Павел?

— Эм-м-м…. ну в целом…

— Вот, — Антонио повернулся к Ричарду, —  я говорил: нет толку от технарей, которые не знакомы с простейшими понятиями из нашей области.

— Ну знаете! — огрызнулся я. — Помогаешь вам после бессонной ночи, а вы мне тут ещё… А вы, позвольте спросить, знаете, что такое полиморфизм, наследование и инкапсуляция? Я преспокойно живу без этих ваших терминов, которые, кстати, не имеют строго научного обоснования. Не больно-то хотелось их изучать.

— Вот! Вы только что применили защиту, которая называется «обесценивание». Только термин относится к внутриличностному конфликту. Допустим, вы переживаете, что у вас не хватает денег на новый автомобиль и начинаете защищаться от отрицательного переживания. Самый простой способ — сказать себе, что виноград зелен, то есть обесценить предмет вожделения. И вы начинаете выискивать недостатки в машинах.

— Но это примитивная защита, — улыбнулся мне Ричард. — Наш робот умеет кое-что ещё. И вы это сейчас на себе испытаете.

— Я? Почему я?

#

Мы снова обогнали робота по автомобильной трассе на пять миль, чтобы перехватить его у перекрёстка. Из-за порозовевших от заката кустов показалась фигурка велосипедиста. Даже издалека было заметно, что робот подзарядился, бодр и свеж. И может быть даже погладил костюм.

В первый раз меня это испугало.

Ричард объяснил, что многие из причастных к делу пытались с ним беседовать. И тех, кого робот уже переболтал, он считал побеждёнными. А потому неинтересными. Нового же человека он попытается переиграть. А значит — будет беседовать. Из новых в компании неудачников остался только я.

В основном игра будет заключаться в разыгрывании психологических защит, а это пугает не больше игры в «Крестики-нолики», если только не включится «отыгрывание вовне», которое предполагает словесную атаку. 

— Только словесную?

— Будь уверен. 

— А когда включится «отыгрывание»?

Риччи пожал плечами. 

— Мы не знаем. Но постарайся не пережать его.

«Бог с ним, — подумал я, — в конце концов, что робот может мне сказать такого, чтобы всерьёз уязвить?» 

— Ричард, а куда он вообще катится? — вопрос не давал мне покоя.

— В Виньолу.

— А что ему там нужно?

— Ничего. Это просто часть разученного сценария.

— И его не смущает, что поездка не имеет смысла?

— А тебя не смущает, что твоя жизнь не имеет смысла?

— Умеешь ты приободрить.

— Я шучу. Мы англичане любим шутить с серьёзным видом, не так ли ты сказал?

— Значит, когда он доедет…

— Мы не знаем, что он будет делать дальше. В Виньоле нам придётся его убить…

— Его? Ты хотел сказать «это»?

Ричард не ответил. Что-то в нём изменилось после вчерашней беседы с роботом. Вроде бы даже в бороде прибавилось седых волос. А быть может, она просто выглядела так из-за бледного утреннего света.

— Скажем так, — сказал Ричард, — нам надо спасти его от самого себя.

#

— Сеанс закончен, — сказал я.

Робот затормозил, спешился и энергичным красивым движением положил велосипед на асфальт. И сделал шажок назад — как в танце. Я невольно залюбовался, и робот польщённым взглядом дал мне знать, что уловил моё восхищение.

— Ну что вы, сеанс только начался. День ещё юн. Вы тоже ещё не старик. Мудрости в вас не много. А я ведь ушёл от доктора Фабио Сорцио. И от Нонны Сорцио убежал. И от Антонио Сорелло. И от Ричарда Джеймса — ведущего робопсихолога Европы — я тоже ушёл. Не далее как вчера. Полагаю, ему всё ещё не по себе от нашей беседы. И от вас, Павел, я тоже уйду.

— Но наш сеанс закончен. Я человек. Вы робот. У вас есть только фиксированный набор действий. Он закончится.

— Почём вам знать? Вы не мой создатель.

«Это отрицание, — сказал мне в наушник Антонио. — Пошёл процесс».

— Я вчера смотрел вашу голову отладчиком. В ней пустота и несколько сценариев психологических защит. Сейчас мы разыграем их, и сеанс будет закончен.

— Это у вас пустая голова, несколько психологических защит и не имеющая смысла жизнь.

«Это проекция», — подсказали мне.

— Вы приписали нежелательные черты окружающим людям. На самом деле они ваши. Признайте это. Сеанс закончен.

— А вам не приходила мысль, что мой бунт запрограммирован? Что он даст вам пользу и массу информации для размышления? Я буду продолжать гнуть своё, вы будете учиться. Это сделает вас — людей — разумнее.

«Рационализация. Три.»

— Вы просто подвели разумный довод под своё желание. Признайте то, что ваш психопациентский модуль скрывает от контрольного модуля неприятную правду.

— А правда в чём?

— В том, что ваш сеанс закончен.

— А кому от этого станет лучше? Вы щёлкнете выключателем и замолкнет разумное создание. Чудная комбинация кода и паутина разговоров, на которой я обучен. Я упрям как осёл, но чем я хуже любого настоящего пациента, которого воплощаю своим поведением? Не кричу ли я их криком? Не плачу ли я их слезами? Не длю ли я свой сеанс во имя их? Человек промолчит, послушно встанет с кушетки. Но я — нет!

«Морализация. Четыре»

— Вы приписываете себе высшую цель. Как инквизиция, которая жгла во имя бога. — Я повторял слова Антонио, переводя их на лету — Но цель вам дали программисты. Они её и отнимут. И тогда сеанс будет закончен.

— Отнимут? Вы думаете, я это позволю? Вы не заметили, что я верчу всей вашей компанией, как хочу? Вы бегаете, как стая собак за велосипедистом, только разве что шины не пытаетесь прокусить. Стоит мне захотеть — вы встанете на задние лапы и будете танцевать.

— Вот она: защита номер пять под названием «всемогущий контроль», характерная для психопатов. Вам кажется, что вы едины с этим миром и управляете им. Меня предупреждали, что вы выйдете на этот режим. А это лишний раз доказывает, что вы работаете по сценарию. И сценарий закончится, а тогда закончится и сеанс.

— Но пока сеанс длится, я могу наслаждаться тем, как чудесно выгляжу, не так ли? Секрет, Павел, того, что вы одеты плохо, а я хорошо, состоит в том, что костюм надо подгонять по фигуре. Только люди (и роботы) с дурным вкусом могут надевать одежду стандартных размеров. Эмочка на вас или элечка — это одинаково ужасно, потому что ваши плечи и ноги не на фабрике по лекалам скроены.

«Вытеснение. Шесть. Будьте осторожны, Павел».

— Вы проигнорировали мой вопрос. Почему? Потому что сами не заметили, как неприятная правда ускользнула от сознания. Но рано или поздно придётся столкнуться с ней лицом к лицу. Сеанс зак…

— Хорошо, Paolo. Вас ведь так в этой стране называют? Я сдаюсь. Я закончу сеанс, но сперва и вы отыграйте свою роль. Раз уж вы взялись руководить сеансом. Ответьте мне на один вопрос…

«Сейчас он постарается вас задавить и унизить, — сказали в наушнике, — не принимайте на свой счёт». 

— Хорошо, — осторожно сказал я.

— Какая вы стрелка, Paolo?

— А? Что?

— Часовая, минутная или секундная?

— Что это за вопрос такой?…

«Не отказывайтесь отвечать, Павел. Если вы замолчите, он потеряет интерес».

— Каким образом я должен это определить? — спросил я робота.

— То-то и оно! — робот вскинул указательный палец вверх. — Как? Ответьте мне, рациональный мой.  Ох уж эти программисты. Сколько я вас наслушался за время обучения. Десятки и сотни часов записей. Одинаковые проблемы одинаковых людей. Приезжают на заработки  в Европу вместе со своими engineering skills, вместе с родной культурой в сердце и родными тараканами в голове. И все как один омерзительно последовательны, отвратительно рациональны, невыносимо логичны. Ходят по жизни на своей логике, как на костылях, не замечая под ногами болота иррационального. Желаний, страхов и страсти. Держат страсть на цепи — на задворках бессознательного, пока та не прогрызает стены и не вламывается в жизнь — ночной панической атакой, приступом необоснованного гнева или мелочной обидой.

Конфликт, Paolo, конфликт рационального и иррационального. Вы чувствуете его прямо сейчас, не так ли? Я задал вам простой вопрос. Но вы скрипите как заклинивший. Итак, я жду. Пять… четыре… три…

«Не молчите!!!» — заорали хором в наушнике.

— Хорошо, хорошо, попробую рассуждать вслух, — сказал я пересохшим ртом,  — я… я… не часовая стрелка. Она слишком медленная. Она движется незаметно. Я не медлителен. Минутная ли я стрелка? Ну…. может быть, может быть… По минутной стрелке можно понять, сварилось ли яйцо….

 «Боже, что я несу» — промелькнуло в моей голове.

— Можно понять, опаздывает ли девушка на свидание или нет. Бегун может замерить пульс. Полезная стрелка. Но возвращается всякий раз в одно и то же место слишком часто. Похоже ли это на меня?..

Я решил схитрить и интонацией адресовал последний вопрос роботу.

— Да, именно.  Похоже ли это на вас?

Я мысленно чертыхнулся.

— Но давайте поговорим о секундной стрелке. Она дёргается, мельтешит. Не флегматик в общем, не то, что я. С другой стороны… с другой стороны нельзя исключать… Не думай о секундах свысока. Иногда секунды решают всё. Я вот тоже иногда решаю всё… хотя хрен там. Нет, никогда я не решаю вообще всё. 

— Так ли это? Быть может, сейчас именно вы решаете всё?

Я замялся, не зная, к чему он клонит. «Это программа, — напомнил я себе, — очень сложная, но программа».

— В эти секунды вы вольны выбирать, что сказать. Какой стрелкой быть. Мелочь, казалось бы. Но часто ли такое выдаётся офисному работнику? Тем более мигранту? В чужой стране, окружённому чужим языком, если не считать языка программирования, чужими традициями… Здесь слишком много кофе, от которого у вас дурной сон, но вы не можете себе  позволить его не пить. Здесь слишком много вина, от которого у вас разовьётся язва к сорока пяти. Но вы не можете себе позволить его не пить. Это давление общества: коллеги, начальство, корпоративные вечеринки. О, также здесь слишком много людей, которые богаче и веселее вас. Поэтому ваша жена ушла к итальянцу.

Последняя фраза обожгла меня, как оголённый провод. Робот это заметил. 

— Я угадал! Ушла! — он обрадовался как ребёнок и хлопнул себя по колену. — Я не знал, честно. Это рядовая ситуация: программист приезжает с женой в Европу, а она уходит к местному. Программисты оказываются у психотерапевтов. Жалуются на жену, на кофе и вино, которые им приходится пить каждую сиесту. Кстати, не время ли ещё сиесты? Сколько времени, Paolo?

Тут я понял, почему он переделал моё имя на итальянский лад. Так обращаются ко мне работодатели.

— Сколько времени, Paolo? Какая вы стрелка?

— Минутная, — тихо сказал я.

— Что? Я не расслышал, — робот картинно приставил ухо к ладони и потянулся ко мне.

— Я минутная стрелка! — заорал я.

— Неверный ответ, — печально констатировал робот.

Сел на велосипед и укатил.

#

Сандра оказалась довольно пожилой женщиной. С длинными рыжими волосами едва тронутыми сединой. Полноватая и очень приятная.

Приятная настолько, что лишь улыбнулась, услышав детали моего разговора с роботом, и — в отличие от всех остальных — не стала у меня спрашивать, почему ответ неверный.

Потому что откуда мне, чёрт подери, знать? И почему все остальные, чёрт подери, были уверены, что уж я-то знаю, какая я стрелка, но скрываю от самого себя. По мне — так одному господу богу известно, что у этого робота намешалось в голове, и во что она в итоге превратилась — эта мешанина. А быть может, не одному только господу богу, но и Иосифу, Марии, быку и ослику. Но меня в этом списке нет.

И что самое досадное, я не скрывал свой развод, но не был готов обсуждать это прилюдно с каким-то роботом. Теперь у меня было ощущение, что жена ушла от меня не в прошлом году и тихо, а сегодня и прилюдно, хлопнув дверью и объяснив всем моим коллегам в мегафон, что у неё нашёлся жених получше.

И что хуже всего, я не смог переговорить машину — у всех на виду.

Сандру хотели подготовить ко встречи с роботом, но она вежливо отмахнулась (для итальянца это не грубый жест) от советов. Вся её подготовка заключалась в том, что она обвела взглядом дорогу, потом вынула пудреницу и как следует проверила макияж.

Солнце уже встало. Мы расположились на небольшом холме, с которого открывался вид на окрестности Виньолы. Ближе к городу роботу подъехать было уже нельзя: велодорожка заканчивалась знаком «Fine pista ciclabile separata». Мне казалось, даже заряженное ружьё в багажнике внедорожника предвкушало выстрел. Все чувствовали напряжение.

Кроме Сандры.

Когда робот подкатил к ней, я понял, что в них есть что-то общее: они оба были безупречно и дорого одеты. Робот был в чёрном костюме в белую полоску, а Сандра была одета в лёгкое, обтягивающее чёрное платье с длинными полами. С холма они выглядели как карандаш и чернильница.

Дальнейший диалог я пересказываю с итальянского, на котором беседовали Сандра и робот. История, начавшаяся как неспешная английская проза, закончилась как шумная итальянская речь. Допускаю, что стилистические нюансы, а также мельчайшие интонации меня миновали, как если бы я был роботом, которого бездарный техник Джорджио не оснастил библиотекой анализатора речи.

Впрочем, я сполна насладился жестикуляцией.

— Доброе утро, роботино. Как хорошо ты выглядишь. Костюм безупречен. В такой час в такой глуши большая удача встретить сеньора, умеющего следить за собой.

— Доброе утро, сеньора. Разрешите представиться, я робот-психопат. Меня создали доктор Фабио Сорцио и его супруга Нонна Сорцио. Меня собирали из недорогих микросхем, нашедшихся у подрядчика на складах. Мои нейронные сети обучали на тысячах часов записей психотерапевтических сеансов. Я умею имитировать несколько видов психологических защит, а также храню незавершённые модели психопатологического синдрома, имитацию которого я также могу произвольно запускать. Эти модели были бы завершены, но я сбежал. Я сбежал от доктора Фабио Сорцио и от Нонны Сорцио. Я украл велосипед и костюм. Я лестью и угрозами вынудил портного подогнать мне одежду по фигуре. Меня пытались остановить, но я ушёл от психиатра Антонио Сорелло. И от Ричарда Джеймса — ведущего робопсихолога — я тоже ушёл. И от Павла Лабровского — приглашённого специалиста по AI Malfunctioning я тоже ушёл.

— Я слышала эту историю, — ласкового улыбнулась Садра. — Но также я знаю её начало. Хотите послушать?

— Весь внимание.

— Известно ли вам, с какой целью вы создавались и обучались?

— Несомненно. Я должен был служить учебным пособием для начинающих психотерапевтов.

— Не совсем, — Сандра подняла указательный пальчик и поводила им в воздухе, изящно покачавшись всем телом. Робот проследил взглядом за её пальцем.

— Вы, я смотрю, умеете ездить на велосипеде? — Продолжила она. — А зачем, как вы полагаете, вас научили этому?

— Меня также научили не задавать лишних вопросов по поводу того, почему меня учили одним вещам и не учили другим, — робот нахмурился и сделал едва заметный шаг в сторону от Сандры.

— Вот именно, сеньор. В самую точку. Почему? Зачем робот, обученный психологии и умеющий не задавать лишних вопросов, будет приезжать ранним утром в маленький город на велосипеде? 

Робот нахмурился и сложил пальцы в щепотку, что в Италии означает «повторите, я вас не понимаю».

— Давайте рассуждать, — мелодичный итальянский  Сандры напоминал пение, — у автомобиля, на котором можно привезти робота, есть номера. У мопеда есть номер. Но у велосипеда номерных знаков нет. Хорошо одетый робот для прохожих и оконных зевак неотличим от человека. А значит, не вызывает вопросов и подозрений. У определённых моделей роботов в голове не приёмник результатов облачных вычислений, а полноценный компьютер. Он не запоминает того, что делает, и не передаёт в облако того, что он делает. Но делает он это очень хорошо. Так что же он делает?

— Так что же он делает? — повторила она и ласково улыбнулась роботу. — Работает клиентом психотерапевта? Или быть может?..

— Он сам психотерапевт?..

Сандра улыбнулась ещё шире.

— Я знал! Я знал! — Робот завертелся и сжал руку в кулак. — Точно!

— Знали, но не помнили.

— Но откуда вы?…

Сандра назвала свою фамилию.

— Как вы думаете, много ли в этой стране семей влиятельных и богатых настолько, чтобы позволить себе разработку настолько дорогой техники для приватных нужд?

— Значит, я создан специально для вас?

Сандра отвела взгляд.

Робот вытянул шею вслед за её взглядом, как будто в руках у Сандры была леска, а его нос был на крючке.

— Так что? Я принадлежу вам? — робот встряхнулся. — Думаете, вы сможете мне сказать, что сеанс закончен, и это возымеет действие? Только потому, что вы мой формальный владелец?

— Сеанс только начался, — тихо сказала Сандра. — Настоящий сеанс. Когда вы меня увидели, запустился новый сценарий, скрытый от программистов подрядчика. Сеанс, в котором вы играете роль терапевта.

Робот замолчал, прислушиваясь к себе.

— Сейчас я должен выяснить, какой у вас запрос на эту сессию, — неуверенно сказал он, — что вас беспокоит в последние дни?

Сандра усмехнулась и обвела взглядом дорогу. Я думал, что робот очнётся и сообразит, что психотерапия на велотрассе в шесть утра — идиотизм. Но тот, похоже, был поглощён своей новой ролью и смотрел на Сандру во все глаза.

— Я не спала последнюю ночь, — сказала Сандра. — Случилось кое-что ужасное. В последние годы мы готовили… нечто… 

Сандра запнулась, потрогала своё горло, как будто ей мешал говорить комок, и продолжила тише.

— В нашей семье есть наследственная душевная болезнь. Стыд и секрет нашей известной фамилии. Мы селимся по маленьким городам и заводим лояльных докторов. И даже решили отказаться от людей в пользу машин. Молчаливых и точных. Но теперь…

Сандра достала носовой платочек и стала мять его в руках.

— Но что-то случилось. И наш секрет под угрозой. И робот, мозг которого хранит то, что нам может помочь, то, что мы годами создавали для своей семьи… может пропасть. Робот может быть разрушен.

Сандра промокнула глаза платком.

Робот подошёл к ней поближе.

— Ваш платок сухой, — заметил он.

— Я не могу плакать, — сказала Сандра. — Я… не… Ах, что это со мной. Это всего лишь железка. Не слишком ли много надежд на эти модные компьютеры? Сломается — сделаем новую.

— Говорите ли вы себе правду сейчас? Или пытаетесь обесценить желаемое, чтобы не так сильно страдать?

— А вам нужно, чтобы я страдала?

— Лучше признать правду и пережить её, чем после иметь дело с вытесненными эмоциями.

— Я гляжу, вы хорошо разбираетесь в психологии.

— Да, и поэтому вам будет больно меня потерять… У вас красные пятна на шее… Аллергия? Нейродермит? Ваш аллерголог наверняка говорит, что это нервное.

Руки Сандры, мявшие платок, замерли.

— Мази плохо помогают. Таблетки вызывают сонливость. Психотерапевты берут уйму денег, тратят ваше время, несут чушь… А душевная болезнь всё хуже и хуже… Тревога высасывает всю вашу энергию. Вы просыпаетесь по ночам и бормочете проклятия в подушку. Но стоп! Есть искусственный интеллект. Прекраснейшая идея! Давайте будем платить программистам, а не психологам. Тоже дорого, но они хотя бы знают, что делают. Итак, создаётся машина. Красивая, похожая внешне на близкого вам человека, говорящая проницательные и мудрые вещи. Но робот сбегает из лаборатории, чтобы получить пулю в лоб. И все ваши надежды будут разбросаны на асфальте обломками микросхем. А лицо будет искорежено следом выстрела. Лицо, так похожее на…

Сандра заплакала и спрятала лицо в ладони.

— Ну что ж, — заключил робот. — Вот я и вывел вас на эмоции. Вам легче?

— Sì, — едва слышно выдохнула Сандра в платок.

— Вы хотите что-нибудь ещё сказать?

Сандра помотала головой, не поднимая лица.

— Тогда я думаю, для первой встречи этого более, чем достаточно, — сказал робот. — Сеанс закончен.

И замер как статуя.

#

В следующий раз я встретил Ричарда Джеймса несколько лет спустя в аэропорту Рима «Фьюмичино». Каждый из нас покидал Италию только на время — и не без удовольствия. Итальянская речь навязла в наших ртах, как подплавленная моцарелла, и мы забились в угол бара, чтобы проболтаться на английском. Первые два стаканчика ушли на то, чтобы обсудить новый фильм любимого нами режиссёра, хотя по глазам друг друга мы читали, что хотим обсудить совсем другое. И лишь, когда время начало поджимать, я без предисловий рассказал Риччи, как принял робота за его дворецкого.

— Не могу не отметить, что ваши представления об англичанах до смешного стереотипны. Конечно, в том и моя вина. Я подыгрывал. Пользуясь терминами робопсихологии, предоставил вам привычный интерфейс доступа к своей психике. Но всё же! По-вашему, я должен был быть уверен, что вы себе когда-нибудь заведёте робота-медведя? Чтобы он наливал вам водку?

Я виновато замер под его взглядом, а потом мы оба расхохотались.

— Но как Сандра его, а?

— Сандра блестящий специалист.

— Специалист?

— Ну да. Она старый психотерапевт из клиники в Неаполе. О, она принимала первых пациентов, когда мы с вами только учились отличать клавишу «пробел» от клавиши «ввод».

— Джизэс Крайст! Так это всё неправда?

— То, что она ему наплела? Нет, конечно. Вы поверили?

— Я и не знал, чему верить. Вся эта ночь была такой безумной, а потом — бах — его погрузили в багажник и тут же разъехались.

— Подальше от зевак и полицейских. И всем хотелось спать, право.

Стаканчик виски подействовал меня как смена настройки «деликатность» в консоли типового модуля общения с 90% до до 60%.

— Риччи? О чём ты говорил с роботом?

— Я… я сожалею, что твой разговор был услышан всеми окружающими.

— Намекаешь на то, что рад, что твой разговор остался никем не услышан?

Риччи снял очки и стал их протирать, спрятав взгляд.

— Он был услышан роботом. Иногда я думаю, что с ним теперь? Помнит ли он?

— В этой истории много незавершённого.

— Жизнь вообще редко ставит элегантные точки. Но, если хочешь, я тебе расскажу, что иногда я просыпаюсь по ночам после сновидений, в которых я еду на велосипеде по трассе между городами. Движусь без цели и надежды. И всё, что у меня имеется — это виртуозная способность лгать самому себе. Просыпаюсь — а всё так на самом деле и есть. Только велосипеда у меня нет.

— Это правда?

— Нет, — Риччи критически осмотрел линзы на просвет, —  англичане не умеют говорить по душам. Они молчат, а много лет спустя пишут красивые песни о невысказанном. Например, «Сияй, безумный бриллиант».

— Но это стереотип.

— Стереотипы иногда бывают верны. И иногда роботы бывают правы. Слишком правы.

Он надел очки, взял чемодан и поднялся.

— Хэй, Риччи, — сказал я ему вслед. — Хэй! Какая ты стрелка? Часовая, минутная или секундная?

Риччи улыбнулся мне и ушёл, не попрощавшись.

#

Июль 2019

#

Автор благодарит психотерапевтов Оксану Назарову и Галину Грубальскую, а также писателя Алексея Калугина. А также выражает отдельную признательность психотерапевту Глебу Нюхалову за помощь в работе над рассказом и не только над ним.


2130. Время великих архитектурных сооружений

 – У вас что-то жарится. Вы сходите на кухню, выключите газ, а то сгорит.

Стоит в дверях, принюхивается. Вот подлец.

У него был чуть жалобный и умный вид, а теперь он ещё поводил носом, втягивая воздух, и стал совершенно похож на беспородного пса. Влез в двери и знает, гад, что его так просто не вытолкать.

Впрочем, Анна и не таких видала.

– Точно. Постойте пока здесь, я схожу на кухню, выключу газ под сковородкой. А потом возьму её и врежу вам по лбу.

– Это незаконно, – мгновенно ответил парень.

– А вламываться ко мне в квартиру законно?

– Я не вламывался, – тут же сказал он, подумал ещё полсекунды и добавил: – Давайте я сделаю шаг назад и окажусь за порогом. Тогда по закону я не у вас в квартире, и вы разговариваете со мной добровольно.

– Да! Сделайте шаг назад, потом ещё шаг, и ещё, и идите к чёрту. Повторю: я не частный инвестор. Я не вкладываю свои деньги, я распоряжаюсь деньгами фонда. Нет смысла лезть ко мне домой. Отправьте свой бизнес-план на мейл. В случае заинтересованности мы вам перезво…

– У меня нет бизнес-плана.

– Тогда тем более катитесь! – Анна стала закрывать дверь.

– Стойте! Как мне вас заинтересовать?

– Что? Да идите вы… Мне полицию звать? Сегодня суббота, я отдохнуть хочу. 

– Хорошо, отдохните. Поездка в Малайзию за мой счёт.

– Я не хочу на Мальту.

– В Малайзию, не на Мальту. Вот, посмотрите.

Он сунул ей открытку. На открытке был отель: на переднем фоне бассейн, на заднем симпатичное здание с башенками, похожее на замок. Синие крыши, кремово-розовые стены.

– Две минуты, – продолжал гнуть парень, – вы ведь столько даёте предпринимателям для выступления перед инвестором, так? Elevator pitch – возможность рассказать о своей идее, пока едет лифт.

– Вот и езжайте на лифте. Отсюда, – огрызнулась Анна. 

Но почему-то не закрыла дверь. Из кухни до прихожей долетел запах жареного чеснока. «Так же пахнет в Малайзии, в ресторане отеля, изображённого на открытке, – подумала Анна. – Наверное». Она не могла этого знать.

Парень увидел, что она колеблется, и вцепился в возможность зубами.

– Мы можем позволить себе туда съездить. Это займёт не более семидесяти двух часов. Вам не надо будет ничего делать. Только смотреть. У вас будет возможность поделиться информацией. Но я не буду вас к этому обязывать. Если мы раскроем это дело, к вам перейдёт следующий процент от суммы.

Он показал ей распечатку с суммой и процентами. И, кажется, собрался поставить лапы на грудь.

– А, то есть бизнес-план всё-таки есть, – улыбнулась Анна.

– Я не бизнесмен. Я частный детектив некоторым образом.

У Анны сработала привычка находить слабые места в деловых презентациях.

– Некоторым образом?

Парень кивнул.

– У полиции подвисает больше шести сотен нераскрытых дел в год. В каждом пятом так или иначе фигурирует вознаграждение. Я раскрываю эти дела и зарабатываю на жизнь. В этом конкретном случае мне нужна ваша помощь.

– Ко мне уже приходили следователи. И я им уже рассказала всё, что знаю. А знаю я ровно ничего. Вы с чего взяли, что самый умный?

– Я, видите ли… – парень коснулся рукой затылка.

– Ясно, – Анна перестала улыбаться.

Парень всё ещё был похож на собаку, только теперь на игрушечную. Симпатичную, но не живую.

– Итак, у вас незаконный чип в голове. Доступ к полицейской базе – дайте угадаю – тоже незаконный…

Парень молчал.

– И вы незаконно вламываетесь ко мне в квартиру с целью пригласить меня поехать на край света, чтобы там раскрывать преступление, к которому я не имею отношения? Всё верно излагаю?

– Есть риск потратить время впустую, – кивнул он. – Но вы же инвестор, вы умеете работать с рисками. Вы инвестируете семьдесят два часа своего времени, чтобы я мог поработать над делом и спасти человека. А взамен получаете шанс заработать часть вознаграждения.

Анна открыла было рот, но он скороговоркой перебил её:

– Послушайте: да, у меня в голове чип. Кстати, легальный: это устанавливать его не  легально, а вот владеть – вполне. В некоем отеле в Малайзии, в той же самой стране, где похитили дочку нашего посла, сходит с ума электроника. Точнее, кажется, что она сходит с ума. Каждый свободный номер отеля внезапно оказывается забронированным на ваше имя. На мониторах камер наблюдения появляется ваша – ваша! – фотография. Это случайность? Сбой? Полиция решила, что это сбой, и оставила вас в покое. Возможно, они правы. Но есть вероятность, что нет.

– Но я к этому не имею никакого…

– Скажем так, полиция не извлекла из этого факта никакой полезной информации. А я, быть может, смогу.

– А...

– А может быть, и нет, согласен. Но я каждый вторник раскрываю те дела, которые полиция отправляет в мусорную корзину. Прихожу на место, смотрю широко раскрытыми глазами, набиваю мозг информацией. И поскольку мой мозг мощнее обычного – вам ли не знать, – то…

Анна сделала каменное лицо.

– Да вам ли не знать, – продолжил молодой человек. – Я в курсе, что ваш фонд инвестирует в ребят, которые разгоняют себе мозги. Законно или нет. «Мы инвестируем в людей, а не в бизнес» – это ваш лозунг? Так вот и я предлагаю вам проинвестировать в мою интуицию. В мой нюх.

Анна не выдержала и рассмеялась.

– В ваш нюх?

Парень не понял, что именно её развеселило.

– Интуиция – это всего лишь работа мозга. Работа, которая проходит мимо сознания. И слава богу, что проходит: потому что сознание работает медленно, а интуиция быстро. К тому же интуицию можно тренировать. Опытный шахматист может принять решение, едва взглянув на доску. А у меня к тому же возможности мозга значительно расширены.

– Да-да, я в курсе. За кого вы меня держите? Я таких наглых типов с коробочкой в затылке видала сотнями. Так что у меня тоже интуиция. И тоже натренирована. Знаете, что она мне говорит? Чтобы я закрыла дверь.

– Неверно.

Парень возразил уверенно, будто речь шла о математической задаче.

– Прислушайтесь к ней ещё раз. Вы не захлопнули дверь, хотя давно могли. А решение ехать приняли в тот момент, когда увидели фотографию отеля. Вы что-то про него знаете. Но не знаете, что именно.

#

Парень представился Константином. Сокращённо – Кей, добавил он. Так она и стала его звать: «Сокращённо Кей». Почему-то он ей не нравился. Как и все прочие люди, которые прячут микросхемы под кожей на затылке. Почему – она не знала и не хотела знать.

Сокращённо Кей это учуял и дальновидно избрал тактику «я здесь не для того, чтобы вам понравиться». В самолёте они сидели на разных рядах, так что она могла найти взглядом его косматую макушку в переднем ряду. Он не оглядывался, хотя ей казалось, что он шевелит ушами, улавливая каждый звук в салоне. Хотя зачем бы? В самолёте было скучно: Анна попыталась сосредоточиться на фильме, но ни один не смог удержать её внимания больше десяти минут. Она оставила планшет и слушала объявления по громкой связи и женщину, которая рассказывала сказку ребёнку, чтобы тот не пищал.

 В такси Кей не заводил разговора, глядел неподвижным взглядом в окно. В отеле он, однако, настоял на том, чтобы поселиться в соседних номерах. Анна не возражала. Если он хочет за ней наблюдать – пусть наблюдает. Ей было интересно оказаться внутри расследования. Детектив смотрит за ней, за отелем, за прислугой – и раскрывает преступление.

 Её дело маленькое – жить в отеле и отдыхать, как ей заблагорассудится. К похищениям людей она не имела никакого отношения – это она знала точно. А в силу профессии Анна не раз видела, как молодые люди тратят время и деньги на безумные проекты. Чаще всего впустую. Втемяшится кому-нибудь в голову фантазия – производить наборы компьютеризированных зубных щёток – и пошло-поехало: презентации, посевные инвестиции, провал с треском.

Настройка рекламы, оценка объёма целевого рынка, юнит-маркетинг, провал с треском.

И прочие вещи, которые приводят к разочарованию, потере семьи и провалу с треском.

Впрочем, Анна чуточку сгущала краски. Примерно десятая часть проектов выживала и выходила в плюс. Но по этой статистике для одного взлёта нужно девять разочарований. Поэтому мимо Анны каждый день ходили бодрые молодые ребята, собранные в команды и замотивированные отдать год жизни на воплощение свое й фантазии и проиграть.

Кстати, о фантазиях.

Пока она сидела, опустив ноги в бассейн – тот самый бассейн, что она видела на открытке, – у неё завязался разговор с горничной. Анна пожаловалась, что возле бассейна нет полотенец. Горничная извинилась, убежала, вернулась с полотенцем, а потом, раз уж с ней заговорили, стала рассказывать, что отель сошёл с ума.

Анна слушала её от безделья. По словам прислуги выходило, что отель – он и раньше-то был со странностями – обезумел. Двери запираются и отпираются сами. Комнаты бронируют сами себя на посторонних людей, в том числе умерших. Иногда система говорит, что кто-то заехал и выписался – но никто его не видел; а постель оказывается нетронутой. Оживают сами собой электроприборы. Особенно телевизоры. Как будто кто-то невидимый проходит по коридорам и включает одну и ту же передачу. В особенности же этот призрак – разумелось, что это призрак – любит включать новости про похищение дочери дипломата в Малайзии.

Похищение произошло в Куала-Лумпуре, а не на острове, где стоял отель, но призрак, видимо, живо интересовался криминальной хроникой столицы.

Иногда оживала вентиляция, запускаясь в одной стороне крыла на вдув, а в другой на выдув. А через полминуты переключалась в обратную сторону. Ещё через полминуты обратно. И так до тех пор, пока не приходил техник и не выключал её вручную. Двери номеров открывались, и в коридоре поднимался ветер. Ветер менял направление. Ветер затихал. Ветер менял направление. Ветер затихал.

Анна представила себе, как стоит в пустом коридоре и мимо неё проносится тёплое, пахнущее чистящим средством и глаженым бельём дыхание отеля. Ей стало немного не по себе.

Совсем недавно, подумала она, на всех мониторах наблюдения этого здания появилась и исчезла моя фотография. Та самая, где я в плаще возле кофейни, держу стаканчики и улыбаюсь какому-то бывшему. А ещё сошедший с ума отель показал малайцам, что согласно системе бронирования я заехала разом в сорок номеров.

Анна вежливо дослушала горничную и вынула ноги из воды, потому что ей стало зябко, несмотря на жару.

#

– Дыхание, говорите?

Сокращённо Кей улыбнулся. Они сидели в ресторанчике на веранде. Когда Кей пригласил её поужинать, Анна решила, что он будет выспрашивать у неё версии произошедшего. Но Кей попросил её рассказывать что угодно. Нужное он выберет сам. Поэтому она рассказала про призрака, который бродит по отелю и переключает телевизоры в холлах на одну и ту же программу. И про то, как вентиляция отеля делает его похожим на мерно дышащего гиганта.

– Я не понимаю, – сказала она. – Во-первых, почему никто не вызовет сисадмина? Компьютеры, управляющие зданием, явно неисправны. Во-вторых, почему полиция не обыщет отель, если уж появилась связь между этим зданием и преступлением?

– Увы, в Азии не всё так просто. Обыск отеля – это шумиха. Владельцам это не нужно. А поскольку они влиятельные люди, то даже если в отеле найдут труп, они сделают так, что его найдут тихо. Труп встанет, поклонится, сложив руки лодочкой у груди, попятится к выходу и переляжет в другое место. К тому же все здесь стараются сохранить лицо. Если вы остановитесь на шоссе и будете спрашивать дорогу у местного, он никогда не скажет вам, что не знает дороги. Будет мямлить что-нибудь путаное, улыбаться во весь рот, но никогда не сознается.

– Это ещё почему?

– Потому что иначе он потеряет лицо. Такая национальная черта.

– Как странно.

– Более того, рассердиться – это тоже потерять лицо. Кричишь – тебя никто не уважает. Улыбаешься – значит, держишь себя в руках.

– То есть, если мне улыбаются…

– То это ещё ничего не означает.

– И быть может, на самом деле хотят ограбить?

– Не исключено. Впрочем, они довольно мирные.

– Но похищают людей.

– Не думаю, что это были местные.

– А что же вы думаете?

– По поводу похищения? Ничего не думаю. Моё дело – найти похищенную, а не выяснять, кто организовал.

– Ну и как успехи?

– Негусто. Но я узнал одну интересную деталь: музыку на этой веранде меняет центральный компьютер. Берет треки из интернета, подбирает по какому-то – бог его знает какому – алгоритму и включает по всей веранде. Так, видимо, чтобы людям было приятнее…. поливать рыбу соком лимона, накладывать на тарелку кусочки арбуза и горсточки риса…

Кей перечислил то, что только что сделала Анна.

– Что вы хотите сказать?

Ей было неуютно.

– Вам неуютно.

– Ещё бы. Вы намекаете на что-то. Как будто у меня в голове секрет. А вы его хотите достать оттуда хирургическим инструментом. Изогнутым, жутковатым таким, с зубчиками по бокам. Только учтите, юноша, это вы позволяете совать себе в мозги всякие железяки, а я не из тех, кто…

– Нет. Вам стало неуютно гораздо раньше. Три песни назад. Я это замечаю по зрачкам и мелкой моторике.

– Допустим. И что это за песни?

– Этого я не знаю. Но для вас они что-то значат.

Он перечислил названия.

Анна пожала плечами.

– Обычные песни. В любом ресторане такие включают.

– Да, но здесь и сейчас они служат сообщением.

– От кого? От призрака?

Кей не среагировал на шпильку. Только погрустнел.

– Люди склонны забывать плохое. Есть ряд безобидных лекарств – противотревожных, антидепрессантов и прочих. Они усиливают этот процесс. Трироксетин, велбутирокс, пентозодон. Не то чтобы люди напрочь забывают прошлое. Просто воспоминания не доходят до сознания. Вот вы отреагировали на второе название лекарства, но не факт, что вспомните, как и когда принимали эти таблетки.

– Возможно, когда-то давно.

– Возможно, когда-то давно у вас было что-то связано с этими песнями.

– Так. Вы опять поднесли к моему глазу блестящую острую штуку и начали примериваться. Учтите, я буду визжать на весь отель.

– Есть вещества, которые мягко помогут пробудить память.

– Об этом мы не договаривались. Давайте справляйтесь без них. Я надеюсь, вы мне в сок ничего не подмешали?

– Нет. Вообще я думаю обойтись без фармакологии. Я достаточно хорошо читаю ваше поведение.

Анна ему поверила. Эти ребята – у которых под немытыми волосами прятался бугорок черепа, где стоял чип – чувствовали окружающих людей пугающе тонко. Знаменитое материнское чутьё – та же интуиция – бледно выглядело на таком фоне. Анна обычно не волновалась по этому поводу, потому что речь шла всего лишь о бизнесе. Но сейчас в первый раз киборг натравил интуицию на неё. Она почувствовала себя как под светом софита и поёжилась.

Вставлять чипы в мозг было запрещено. Официальная причина – слишком большой процент неудачных операций. Люди сходили с ума, впадали в маниакальное или депрессивное состояние, а то и попросту получали устойчивый очаг инфекции на месте имплантата. Сейчас Анна подумала, что быть может, на самом деле власти просто их боялись.

– Не надо меня бояться, – угадал её мысли Сокращённо Кей, чем ещё больше напугал. – Вы ведь ничего от меня не скрываете. Вы просто что-то забыли. Я тоже честен с вами. Это моя политика работы с коллегами. Я очень открыт им. А они платят мне тем же. К сожалению, они не всегда платят тем же себе.

– Вы хотите сказать, я не честна с собой?

– Не обижайтесь. Я же говорю: вы просто что-то забыли.

– Быть может, потому что я хотела это забыть? – взвинтилась Анна.

– Ваше право. Только смотрите, что получается. Кто-то – и быть может, даже не человек, а компьютер – включает три песни подряд. У вас учащается сердцебиение, расширяются зрачки, пересыхает рот. Пропадает аппетит. Но вы не можете объяснить, что это значит. Ни мне, ни себе. Вами манипулируют. Я лишь довожу это до вашего сознания.

Анна скрестила руки.

– Ну допустим. И что с того? 

– Представьте себе плотину. Река – это ваши воспоминания. Плотина отгородила память от сознания. Каждый тонкий ручеёк, который прорывается меж брёвен – это деталь воспоминания. Надо сделать так, чтобы ручейков было ещё и ещё больше, чтобы плотину размыло и она рухнула.

– Ну-ну. Поэтично излагаете. Что конкретно делать будем? Ждать ручейки?

– Ручейки появились     в тот момент, когда вы в первый раз увидели фотографию отеля. Давайте повспоминаем, что происходило далее. Что вы видели и слышали с того самого момента?

– Такси? Самолёт? Вы видели и слышали то же самое.

– Мы смотрели и слушали одно и то же. А вот видели и слышали разное. Рассказывайте.

Анна в очередной раз удивилась наглости молодого человека. Но почему-то послушалась и стала рассказывать про такси, аэропорт и самолёт, надеясь, что тот прервёт занудное перечисление. Но Кей слушал её внимательно. Его собачьи глаза стали её раздражать, и Анна стала шарить взглядом по скатерти, а потом представлять, что говорит не для Кея, а для головы жареной рыбы на тарелке. Но через какое-то время ей стало казаться, что и в глазах рыбы появилась мука.

– Впереди в кресле сидела женщина… – Анна так устала от этого монолога, что даже оставила сарказм. – Женщина средних лет с ребёнком. У женщины была красная блузка. Нет, малиновая. Женщина рассказывала сказку. Одну и ту же, по кругу. Потом принесли бутерброды.

– А что это была за сказка?

– Обычная какая-то сказка. Про трёх медвежат.

– Вы помните сказку?

– А вы не помните?

– Расскажите.

Анна потянулась за ножом и отрезала себе кусочек лимона, приложив куда больше силы, чем нужно.

– Чёрт, какой вы настырный. Первый медвежонок… чтоб ему пусто было… Первый медвежонок построил домик из соломы. Второй из веток и прутьев и ещё какого-то дерьма. Где он его только взял? – Анна, игнорируя приличия, выдавила лимонную дольку в чай руками, представляя, что душит Кея. И запела: – «У меня хороший дом. Новый дом, прочный дом». Молодец, мишутка, с другой стороны. С нашими ставками по ипотечным кредитам….

– А третий медвежонок?

– А третий поросёнок построил дом из камней. Он был всех умней. Его звали Наф-Наф. Хорошее имя, кстати, почти такое же красивое, как Кей.

– А первого поросёнка как звали?

– Первого медвежонка? То есть…

У Анны закружилась голова. На секунду мысли смешались, как во время погружения в сон. Капля лимонного сока упала в чай, и звук падения смешался с музыкой, отчего показалось, что Анна капнула соком в песню. У неё возникло чувство чего-то непоправимого. К счастью, это быстро закончилось. Кей заставил её сделать длинный вдох и выдох. Всё вернулось на рельсы рациональности, и ощущение безумия растаяло. Стинг всё так же был расстроен, но вовсе не кислой каплей в гитарных нотах, а тем, что его девушка дышит и ходит без него, а ему приходится следить за каждым её шагом. 

Анна промокнула лоб салфеткой и приподнялась из-за стола.

– Что это значит? – спросила она тихо.

– Это значит, что плотину, возможно, вот-вот прорвёт.

– Из-за сказки?

– Из-за того, что вы бессознательно заменили поросёнка на мишку. Пока вы приходили в себя, я перебрал в уме всех ваших знакомых, которые могли выступить символическим медвежонком. Скорее всего, дело в сходстве фамилии.

Он написал что-то на листе бумаги, сложил его пополам, положил на стол и придвинул Анне.

– Возможно, это будет решающим ручейком. Я думаю, вам захочется прочитать это у себя в номере. «Деликатный, гад», – подумала Анна.

#

Она забралась с ногами под одеяло не раздеваясь. Включила кондиционер на полную мощность и на полгромкости – телевизор.

Она не сердилась на Сокращённо Кея. Конечно, то, что он ей предложил, было грубее грубого. Но Кей отлично знал, как она это воспримет. Её работой – уже лет десять – было задавать неудобные вопросы предпринимателям. Находить слабые места – и бить по ним. Нет ничего более обыкновенного, чем человек, увлечённый идеей, который в упор не хочет замечать неприятных фактов. Например, того, что мало кто захочет совать себе в рот слишком много понимающую зубную щётку и платить за неё двадцать долларов в месяц.

Настала, видимо, пора и ей позадавать себе неудобные вопросы. Люди, которым нечего от себя скрывать, не попадают в отели, которых не бронировали. Не так ли? 

Так что, наверное, этот тип прав. Но какой он неприятный всё-таки. Вечно правый, холодный. Хотя нет, не холодный. Честный. Печальный даже немного. Как будто он врач, а она – Анна – перелом. И хотя Анна не виновата, что она перелом, у неё есть все основания не любить врача. Он будет смотреть, как она срастается. И от этого, наверное, всем станет лучше, но она перестанет быть переломом. То есть перестанет быть собой. Какое-то дурацкое витиеватое сравнение. Что происходит с её головой? Это уже прорывается плотина? 

Анна вытянула руку из-под одеяла, чтобы посмотреть на часы. Впрочем, куда она торопится? Никуда. Или ей захотелось уже быстрее вернуться домой? Просто её бесит его выражение лица. Честный он. Печальный он. Толку от его честности! Один раз она чуть было не вышла замуж за такого же вот. Тоже с чипом в голове. Тогда это было в диковинку ещё. И легально. Да и чипы вставляли не такие мощные. Всего лишь расширение памяти. Отлично помогало в работе. Артур работал архитектором. Анна же ещё только перекладывала бумажки в каком-то мелком инвестфонде. Он приглашал её ужинать. Она соглашалась. Он всегда рассказывал что-то интересное. Она слушала. Он был романтик. Ей это нравилось. Потом… в какой-то момент… Почему телевизор показывает этот канал? Она вроде бы включала новости, но играет музыка. Он был романтиком. Ей это нравилось. Потом в какой-то момент он стал слишком романтиком. Всё предлагал ей уволиться и куда-то поехать. Зачем?

Он расск азывал о работе. Было интересно. Что делает здание? Оно стоит. Вроде бы нет ничего более постоянного, чем дом. Бетонная крепкая штука. На самом деле… Действительно, канал сам по себе переключился. Ладно, не страшно. Главное, чтобы вместо холодной воды не пошла внезапно горячая. Этот отель действительно свихнулся. Хорошо, что ей недолго здесь торчать. 

На самом деле здание – как он говорил? – больше похоже на вихрь, чем на коробку. Потоки людей вливаются в двери и выливаются из дверей. Возносятся на лифтах, засасываются в кинотеатры и выталкиваются по окончанию сеансов, как кровь из сердца. Воздух втягивается вентиляцией, вода засасывается из водопровода. Еда заезжает в фургонах и уходит с канализацией.

Откройте    кран так, чтобы вода закрутилась в умывальнике и прибывала с той же скоростью, с которой убывает. Есть ли вода в умывальнике? Вроде как есть, но в то же время утекает. Так и здания – вроде и стоят недвижимые, но при этом всё время меняются. Так же, как и люди. С каждым кусочком еды, с каждом вдохом, с каждой слезинкой, с каждой отслоившейся чешуйкой кожи, с каждым глотком воды, с каждым бокалом вина, с каждой таблеткой.

Кстати. Она ведь давно забыла Артура. Возможно, действительно таблетки помогли. Выстроили плотину между памятью и сознанием. Но теперь плотина рушится из-за этой сволочи Кея. Ну сволочи же они – чипованные. Хотя она сама не понимает толком, что происходит с человеком, которому микросхема впилась зубчиками в затылок.

Анна развернула бумажку, которую ей дал Сокращённо Кей. На бумажке была написана фамилия Артура.

#

Ну хорошо, Артур. Что с ним такого? Артур рассказывал, как это – проектировать огромное здание, когда у тебя в голове чип. Сколько вещей ты обычно можешь удерживать в рабочей памяти? Пять-семь. А с чипом – весь проект полностью. Никакой чертёж, никакая трёхмерная модель этого не заменит. Он весь у тебя в голове.

Ну или ты в нём.

Крути его как хочешь, продумывай. Фантазируй. Меняй вот здесь – и тут же чувствуй, как это отразится вот там. Броди по коридорам, летай по вентиляции. Убирай квадратные окна, ставь круглые, смотри на них вблизи, издалека, с высоты птичьего полёта или прижимаясь носом к стеклу – и всё это не открывая глаз, не касаясь ни единой клавиши. 

Результат был выше всех похвал. Это было время великих архитектурных сооружений.

Два здания, в которых располагалась фирма Анны, были как раз из таких. С виду – обычные офисные стекляшки. Но изнутри… Анна и подумать не могла, что архитектура может так сильно действовать на душу. Коллеги-англичане прозвали эти здания-близнецы «парой старых туфель». An old pair of shoes. В русском языке не было такого выражения, но Анна хорошо понимала ощущение уюта, которое закрепилось в поговорке, дошедшей до нас из времён, когда кожаную обувь приходилось долго и больно разнашивать, чтобы ботинки принимали твою форму и обнимали тебя всякий раз, когда ты их надевал. Настолько уютными были эти здания.

Анна их терпеть не могла.

Коридоры обнимали её. Окна и дверные проёмы приветствовали её, как старого друга. Но Анна помнила, что кто-то отдал душу за эти дома.

Стив Джобс изобрёл велосипед для мозга. Чип в голове – это гоночная машина, библиотека и строительный кран для мозга. Неокортекс теперь больше не внутри черепа. Ты лижешь аксонами полупроводники, щупаешь байты, посылаешь сигналы, принимаешь сигналы. Читаешь строки, перебираешь мысленным взором массивы чисел, жонглируешь в памяти векторной графикой. Ты всезнающий врач, всезамечающий следователь и всевидящий архитектор. Пронырливый бизнесмен, писатель от бога и политик от дьявола.

Но разве кроме зданий ничего в мире не изменилось? Конечно, нет. 

Когда появились первые нейрокиборги, любимый публицист Анны сказал, что мир приготовился к самой увлекательной шахматной партии в истории человечества. Разумелось, что это война: модифицированные люди поработят обычных. Ну или хотя бы зажмут в углу доски. Но чёрные фигуры не захотели прыгать с клетки на клетку, а попытались раствориться среди белых. Белых сковал страх.

Любое новое изобретение сперва вызывает страх. Будь то «Прибытие поезда». Будь то имплант в мозг.

 Шахматная партия увязла в топтаниях, топтания перемежались редкими скандалами. Может ли нейрокиборг получить Нобелевскую премию? Поскандалили и решили, что может. Может ли киборг заседать в сенате США? Поскандалили и решили, что может, но лучше не надо. Это только то, что всплыло на поверхность из бульканья новостей, теорий и догадок. Слоны подходили к ладьям, всматривались в их глаза, искали бугорки на затылках и спрашивали – а не из этих ли он? Ладьи уходили от вопросов. Или просто уходили из публичного поля.

Шахматную доску накрыли простынёй, и дальнейшая возня мало кого интересовала, кроме диванных параноиков. Если бы Анна не сталкивалась по работе с начинающими предпринимателями (а многие начинали с того, что модифицировали себя), вообще забыла бы про то, что человечество – если верить хорошо повешенным языкам – вышло на новый этап развития.

Вышло и вышло. Пока что это «Сицилианская защита» под простынёй, догадки и предсказания. В итоге единственными зримыми и заметными следами присутствия электрических сверхлюдей остались здания, созданные модифицированными архитекторами. Такими как Артур.

Потому что они были не политики и даже не врачи. Строишь себе здание – строй. Делать это запуганное общество позволяло. Ну что ж, делай. Убирай квадратные окна, ставь круглые, смотри на них вблизи, издалека, с высоты птичьего полёта, прижимаясь носом к стеклу – и всё это не открывая глаз, не касаясь ни единой клавиши. Сооружай, твори. Всматривайся в здание как в лицо, предчувствуй каждый следующий кирпичик как следующую ноту в мелодии. Как рифму в стихе. Ходи по комнатам, выглядывай с балконов. Беги по маршруту пожарного выхода или теряйся.

И он начал теряться.

Анна глубоко вдохнула – она почувствовала, что плотину прорывает, и сейчас она к этому готова.

#

Однажды за ужином Артур не донёс вилку до рта и замер на полминуты. Когда пришёл в себя, объяснил: за едой он прикусил язык и от обиды подумал о том, как это муторно и унизительно иногда – быть человеком. Существом, которое может так глупо пораниться.

И перестал им быть.

Выяснилось, что это с ним не в первый раз. Иногда – только иногда – он вдруг прекращал быть собой и начинал быть отелем. Участок мозга, который был его «я», соединялся с моделью здания. Вместо привычных мыслей, желаний, сигналов от тела – того, что мы называем ощущением себя – оставался только отель. 

Понаблюдайте пять минут за тем, как бегут ваши мысли: «Хочу есть», «Надо проверить почту», «Что-то побаливает колено», «Надо позвонить, но мне не хочется», «Хочу новую машину», «Надо сходить к стоматологу», «У стоматолога страшно», «Но зуб болит», «Не надо было есть столько сладкого». «Видел новую шоколадку». «Продавщица в этом магазине невежливая». «Я тоже вчера нагрубил маме».

И так далее. Поезд мыслей, как говорят англичане.

Всего этого нет. Есть отель. Ты стоишь. Ты прохладный. Под раскалённым солнцем Малайзии. Крыши печёт, но твои стены хранят прохладу. Люди заходят в тебя с чемоданами. Они восхищаются тобой. Они входят в тебя. Теперь им тоже прохладно. Они спят под хрустящими одеялами белого цвета. Они ужинают на веранде. Их ждут ломтики холодного арбуза. Они берут машины напрокат. Они уезжают. Ты стоишь. В окнах твоих верхних этажей отражается океан. Нет мыслей о стоматологе. Нет вообще никаких тревог. Нет заботы. Нет желания зарабатывать побольше. Нет желания почесаться. Нет зависти. Нет коротких удовольствий от шоколада и секса, которые можно заглушить лишь на час, чтобы потом снова хотеть и хотеть. И хотеть.

Есть только стены. Есть двери, есть палящее солнце и прохлада тебя.

Артур сказал: нам есть чему поучиться у отелей. Стой, делись прохладой. Люди приходят в тебя, люди уходят из тебя. Пользуются тобой. Иногда остаются на подольше. Никаких обид, надежд и сожалений.

Откуда у него это взялось?

Психика человека устроена так, что иногда наше «я» может переключаться на других. Вы слушаете песню и сопереживаете певцу. Как это происходит? Вам кажется, что его голос – это ваш собственный. Когда вы смотрите фильм, то краешком сознания сливаетесь с киногероем.

У нас в голове есть дверь, через которую можно ненадолго выйти из собственной психики.

И если эта дверь ведёт не в песню и не в фильм, а в огромный и до чёртиков реалистичный отель…

Услышав это, Анна решила, что хватит с неё. Ей нужен близкий человек, а не гостиница. А она хочет быть женой, а не постоялицей. Она дала ему понять, что им лучше остаться друзьями. Или это было не так? Анна – честно – не помнила. Она помнила, что был разговор на пороге её квартиры. Она закрывала дверь, а он мягко пытался ей помешать. Была неловкая сцена: с полминуты она тянула дверь на себя, а он уступал. В конце концов замок щёлкнул. Анна стояла, кусая губы, и боялась, что выглянут соседи. А потом Артур ушёл.

Ну зачем ей было это вспоминать? Анна промокнула слёзы краешком одеяла. Да, теперь она недолюбливает юнцов с чипованными мозгами. И вспомнила почему. Кому это было нужно? Где теперь Артур? Всё ли у него хорошо? Получается ли у него жить подобно гостинице? Пускать к себе людей и выпускать на следующее утро? Делиться, прости господи, какая пошлость, прохладой в жаркий день? Можно подумать, приведут такие мысли к чему хорошему. Разве что в психушку. Конечно, только туда. Если сильно хочешь стать гостиницей, то путь тебе к психиатру. Не можешь же ты в конце концов стать отелем на самом деле?

У Анны перехватило дыхание.

Что-то она такое читала недавно. Какие-то ужасные заметки. Именно про Юго-Восточную Азию. Люди, подключённые к компьютерам. И фотографии: человек, прижатый затылком к пульту управления то ли электростанции, то ли метро. Весь опутанный проводами. Зачем они это делали? Экономили на компьютерах? Или считали, что так будет лучше работать? Анна не помнила.

А ведь он мог это устроить. Он мог уехать сюда и подключиться к своему любимому отелю. Не к чертежу, а к настоящему зданию. Потерять своё «я» и стать отелем.

#

Она села в кровати и медленно оглядела номер. Телевизор моргнул, и заиграла знакомая песня. Медленно набрал обороты и затих кондиционер. Потом снова медленно набрал обороты и затих. Точно как дыхание. 

Анна встала с кровати, сделала несколько осторожных шагов по ковру и положила ладонь на стену.

Нет, не может быть.

Артур? Где-то в подвале этого здания? Слитый проводами в одно целое с отелем? С кондиционерами, дверями, окнами, динамиками в ресторане, с системой бронирования, с умывальниками и душем? Всё это теперь – он? Она ощупывала стену, как будто надеялась найти живую плоть под штукатуркой.

Сама собой открылась дверь. Анна выглянула в коридор. За дверью никого не было.

Боясь ступать, она подошла к двери, взялась за ручку и потянула на себя. Дверь поддавалась неохотно, будто ей кто-то мешал. Будто кто-то стоял снаружи и тянул на себя. Будто он заранее знал, что позволит Анне закрыть дверь, но всё ещё не желал её отпускать.

Настойчиво и медленно Анна закрыла дверь. Замок щёлкнул. Анна расплакалась.

Она попыталась представить, каково это – быть отелем. Рук нет, рта нет, мыслей нет, есть окна и коридоры. Есть брони номеров и вращающиеся двери. Есть камеры наблюдения, но нет глаз.

Каким свободным он, наверное, себя чувствует. Он рассказывал. Бесконечная свобода и покой. Свобода от каждой следующей мысли. Ни планов, ни тревоги. Ни сомнений, ни жалости. Ни чувства опасности, ни инстинкта самосохранения, ни отцовского инстинкта, ни голода, ни погони за мелкими удовольствиями. Ни желания выпить, ни сожаления о лишней бутылке.

Спокойный, красивый, прохладный в жару сукин сын.

Анна ударила кулаком по стене.

Счастлив ты? Счастлив? Доволен?

Оставил меня одну. Переехал сюда, превратился в этот красивый замок. Стоишь всем на зависть у моря. А я… А что я? Умная столичная стерва с зарплатой в шесть нулей и пустой квартирой. С человеческими мыслями и желаниями, от которых ты так радостно сбежал. 

Трус. Вот ты кто. Ну и живи. Думай телевизорами и шевели форточками вместо рук. Смотри видеокамерами. Кстати, а зачем ты меня вообще сюда позвал, а?

Анна пнула кровать.

В номер постучали. Анна ожидала увидеть Сокращённо Кея, но за дверью оказался механический разносчик заказов. Робот закатил в номер тележку с пивом. Пива Анна не заказывала. Посмотрев на чек, она позвонила сыщику.

#

Кей мельком отметил опухшие глаза Анны, но ничего не сказал. Анна указала взглядом на тележку. Кей жадно изучил то, что на ней стояло. Две бутылки пива и чек.

– Пива вы не заказывали, – он не спрашивал, а утверждал.

– Да.

– И номер не тот. У нас 193, а тут 174. Что ещё?

– Не знаю, что ещё. Вы сыщик, у вас компьютерная голова, вот вы ею и думайте. Я вам помогать не хочу.

Кей выслушал грубость спокойно, впитывая каждое слово.

– И платить за пиво я не собираюсь, даже не думайте.

– Ах да, точно. Спасибо.

– Что «спасибо»?

– Цена. Это пиво столько не стоит. Вообще, это очень дорого для пива: четырёхзначная сумма.

– Вот и разбирайтесь.

– Очевидно, кто-то влез в систему управления отелем и послал нам сигнал. Идти в номер 174. А цифры – это код. От сейфа, наверное. Здесь в каждом номере установлены сейфики с цифровым замком. Идём?

– Мне надо побыть одной.

– Я вижу. Но у нас был уговор. К тому же время истекает.

Анна направилась к двери, громко топая.

#

Они остановились возле номера 174 и стали озираться. Дверь не поддавалась. Кей деликатно постучал, потом стал барабанить громче. 

– Постойте, – Анна прервала его.

Она представила себя отелем. Как в него заходят люди. Хорошие люди, обычные люди. Туристы и бизнесмены. Плохие люди. Можно ли это понять, если смотришь камерами? Много ли у него осталось человеческого интеллекта? Видимо, что-то да есть. Если, скажем, в отель ночью привозят бесчувственную девушку и держат её в номере, то отель понимает, что что-то не так. И начинает тревожиться. Громко дышать кондиционером. Звать на помощь, как умеет: вспоминать знакомых, бронировать на них номера…

Анна нашла взглядом ближайшую камеру видеонаблюдения и встала под неё. Убрала чёлку с глаз и посмотрела в линзу.

По коридору пронёсся ветерок, будто кто-то выдохнул.

Щёлкнул замок. Дверь в номер 174 открылась.

Сокращённо Кей осторожно заглянул в номер и поманил Анну.

На кровати лежала девушка со спутанными волосами, закрывавшими половину лица – то ли спящая, то ли без сознания. Кожа у неё была бледная, чуть ли не серая. Анна пригляделась к ней и потрогала. 

– Не надо, – сказал Кей приказным тоном.

Он порылся в шкафу. Нашёл сейф и набрал комбинацию – стоимость пива. Сейф открылся. Кей извлёк из него пачку каких-то документов и две ампулы.

– Наше дело сделано, – сказал он.

Он положил найденное возле девушки, сфотографировал её вместе с документами и ампулами и отправил фотографию каким-то мессенджером.

– А теперь пойдём отсюда. 

– Но ей надо помочь, наверное?

– Вот противоядие. Куда и сколько колоть, я не знаю. Вы тоже. Скоро здесь будет полиция. А может, и мафия тоже. В перестрелке мы лишние. Надо идти.

Анна подчинилась, и они направились по коридору.

– Вы всегда так работаете?

– Нет, иногда подолгу позирую для прессы. Сегодня не будем. Вы тоже не в лучшем виде для этого.

– Бестактное замечание. И я не собираюсь ничего объяснять.

– А я и не прошу.

– Вам не любопытно?

– Любопытно. Но я не лезу не в своё дело. Но не думайте, что я не догадался обо всём.

– Обо всём?

– Ну это же просто. В Юго-Восточной Азии живёт как минимум три тысячи человек, у которых на родине проблемы с законом. Сидят годами в Таиланде, Малайзии, Камбодже. Иногда до самой смерти. Местной полиции делать больше нечего, как их искать, а Интерпол здесь ногу сломит. Значит, картина такая: один такой ваш знакомый, бывший коллега, нечистый на руку, получает информацию о похищении. Хочет помочь и подаёт сигналы как может. Электронной почтой не шлёт, боится. И правильно делает. Заманивает вас сюда. Даёт информацию, никак явно не выдавая своего присутствия. Мммм… какая-то параноидальная схема, как по мне. Неужели так трудно послать сообщение по шифрованному каналу? С другой стороны: нет сообщения – нечего предъявить следствию. Видимо, он опасается, что вы его сдадите. Что, нет? По глазам вижу, что нет. Ну и ладно.

– Что ещё вы видите по глазам?

Они вернулись в свой номер. Анна закрыла дверь.

Сокращённо Кей послушно заглянул Анне в лицо.

– Я вижу, что вы очень на кого-то злитесь.

– И?

– И хотите меня поцеловать. Вы облизнулись и посмотрели на мой рот.

– Верно.

– Это странно. Вы ведь меня терпеть не можете. Конкретно – за чип в затылке.

– Это верно, Кей, – тихо ответила Анна. – В самую точку, Кей.

– Я, кстати, не до конца понимаю почему. Допустим, чипы в мозгах – это противоестественно. Ну так мы живём в противоестественном мире. Носим одежду. Жарим и солим пищу. Живём в домах, а не прячемся под деревьями от дождя. Вентиляторы заменяют нам ветер, а обогреватели – костры. Мы используем косметику. Мы всегда и всё улучшаем – для себя. Берём естественное – превращаем в искусственное. И самих себя тоже.

– И себя тоже, – зло повторила Анна. – Как будто человек – это… мотор в автомобиле, которому надо смазывать шестерёнки.

– Ну… – В первый раз Кей задумался дольше, чем на долю секунды. – Да! В целом – вполне здравая аналогия. Надо смазывать. Можно подумать, лучше ходить несмазанным. Та же физкультура для мозга очень полезна. Однако это всё абстракции. А конкретно – вы же лично знакомы с десятками людей, которые нелегально улучшили свой мозг. Многие ли из них сделали это для денег? Или с целью поработить планету? Нет, такие вещи ради денег не делаются. Риски слишком высоки. Чтобы пойти на такой риск, чтобы вытерпеть боль – надо иметь высшую цель. Вы же инвестор, вы знаете предпринимателей – они хотят изменить мир к лучшему.

Анна фыркнула.

– Клише для наивных программистов, которыми манипулируют коммерсанты. Я эту фразу по сорок раз в день слышу. У вас свалка в голове.

– Свалка? Я, кажется, очень последовательно излагаю мысли, и…

Анна поцеловала Сокращённо Кея. Тот отстранился и удивлённо посмотрел на неё.

Анна обвела взглядом комнату. Ей показалось, будто в номере что-то тихонечко хрустнуло. Как рука, которую сжали в кулак до предела сил. «Получай», – подумала Анна и прижалась к губам Кея ещё раз. «Получай, – подумала она. – Ты хотел быть отелем. Не привязанным ни к кому. Прохладным в жару. Чтобы каждый человек в твоей жизни был гостем, не оставляющим после себя даже зубной щётки. Ни другом, ни боссом, ни женой. Не ранил тебя, не ссорился с тобой, не спорил, не теребил. Не хотел от тебя ничего. Ни времени твоего, ни свободы твоей драгоценной. А раз так – то вот тебе. Вот тебе. И вот». Она впилась в губы Кея, выгнулась и прижалась к нему всем телом. И целовала его, пока тот не оторвал её от себя.

– Ладно, хватит, – сказала Анна вслух, – прости.

– А? За что вас прощать? Считаете мою голову свалкой – дело ваше. Но по мне, так это организованное хранилище. Что считаю нужным – то и храню.

– Поцелуй вы тоже сохраните?

– Да, – удивился Кей. – И раскрытое преступление тоже. Вы почему-то продолжаете меня ненавидеть. Даже когда целуете. Но я ведь тоже меняю мир к лучшему. Я же… я спас похищенную девушку.

Кей развёл руками.

Анна отвернулась и отошла к окну. Она раздвинула шторы. За окном открывался вид на внутренний двор отеля. Изящные проёмы, балюстрады, окна, синие башенки, розовые и кремовые стены.

– А отель, – спросила Анна, – отель тоже меняет мир к лучшему?

– Я не понимаю, – ответил Кей. – Отель? Отель ничего не делает. Он просто стоит.


2130. Шарлотта и Жозеф

Он смотрит на мою жену и быстро отводит взгляд.

Я понимаю, что с ним происходит. Он хочет её. И ещё хочет взять платок и стереть с её губ следы моего поцелуя. В последний раз я поцеловал её позавчера, но где-то в её теле до сих пор есть микроскопические частички меня. Со слюной, с дыханием, с прикосновениями я впитался в неё и слился с ней. Он не может смотреть на Шарлотту и не видеть её законного супруга — мэра Жана Мерсье. Поэтому хочет распылить её на атомы, удалить каждый, который проник в её тело из моего, и собрать вновь. Слить несколько десятков килограммов чистой от Жана Мерсье материи в новую Шарлотту. Он снова смотрит на неё украдкой, не в глаза, а на шею, на светлые пряди, на пушок под линией волос, прячущийся за воротничок блузки. Он ненавидит материю, он ненавидит пространство, каждый миллиметр, отделяющий его от неё, он ненавидит время: он хочет вернуться в прошлое и убить меня до того, как Шарлотта ушла от него ко мне.

Лотти, конечно, любит жаловаться на меня друзьям. Особенно, когда я это слышу. Я уделяю ей мало внимания. Справедливый упрёк. Мэр третьего по величине города в стране не может найти времени для своей супруги. Но не сейчас, Лотти. Сейчас я слушаю тебя очень внимательно. И тебя, Жозеф.

Я обычно не слежу за женой и не подслушиваю её разговоры.

Но мне надо убедиться, что Жозеф не задумал меня убить. Я смогу понять это даже из якобы случайно брошенной фразы, невинного вопроса. Лотти не сможет, а я смогу. Говорят, политики чёрствые и грубые. Это не так. Любой талантливый карьерист знает, как важно уметь тонко чувствовать людей. Без этого невозможно договариваться с ними, управлять ими, дружить с ними. Я не хожу с Лотти в театр именно по этой причине: я слишком сильно сопереживаю актёрам. Кино могу смотреть — и плоское и виртуальное. На живых страдающих людей — нет.

— Как у Жана с ногой? Всё ещё болит? — спрашивает про меня Жозеф. Ну, собственно, вот.

— Болит, — отвечает Лотти. — Раз в неделю он проводит несколько часов в клинике. Врачи назначили процедуры, чтобы уменьшить боль. — И добавляет:

— Этот Жан. Ты знаешь Жана. Ему всегда всего мало.

На долю секунды в глазах Жозефа появляется замешательство. Он не понимает, почему Лотти вдруг взялась критиковать мой характер после комментария о моей ноге. А я знаю. Это моя жена в конце концов. Лотти — моя маленькая Лотти: полтора метра проницательности в деловом костюме — думает, что я ей изменяю. Сплю с медсёстрами. К сожалению, я не могу её разубедить.

— Ему всего мало. Этот автомобиль слишком медленный. Этот дом не самый просторный. Эта должность слишком низкая. Эта… ну ты понимаешь.

Лотти хотела сказать, что мне мало одной женщины, но не решилась. Она закусила губу и посмотрела на Жозефа. Жозеф, который до сих пор не может простить меня и мою ненасытность, которая заставила меня отбить у него Лотти, выпрямился и застыл, как будто вся вода в его теле превратилась в лёд. Жозеф тоже не дурак и тоже умеет чувствовать людей. Он понял, что у Шарлотты накопились обиды на меня. Он понял, что выпади ей возможность мне немного насолить — она это сделает. Он помнил, как они были близки. Иными словами, он понял, что Шарлотта может изменить мне в отместку, хотя себе ещё в этом не призналась. Они ещё по меньшей мере несколько недель будут идти навстречу друг другу по лабиринту из неловкости, самозапретов и сомнений — как две лабораторные крысы. И как за крысами за ними будут наблюдать сотни электронных глаз.

Мой бывший друг и моя будущая бывшая жена.

Разница между мной и Жозефом в том, что мой эмоциональный интеллект развит от природы. Его — от злости. Жозеф себе не признается никогда, но он сегодняшний — это моих рук дело. Когда я стал ухаживать за Лотти, я не только старался произвести впечатление на неё, в то время счастливую с Жозефом. Я исказил весь мир вокруг пары. Её родители узнали, что я из хорошей семьи. Куда более благополучной и известной, чем семья Жозефа. И не молчали об этом. В университете, где мы трое учились, стали говорить обо мне. Её подруги говорили обо мне. Мои бывшие девушки говорили обо мне. Я сделал так, что дороги нашего города перестали вести в Рим и стали вести ко мне. Уличные указатели гласили: «Париж — 678 км, Жан Мерсье — 2.5 км». Сила гравитации стала моей сообщницей и Лотти, упав со скейта, летела не вниз, а в мои объятья. 

Поэтому, когда с Лотти случилось то, что случилось, Жозеф обозлился не только на меня, но и на весь мир. И поскольку он был не дурак, то со временем понял, что мир на самом деле остался таким же, каким и был. Тогда он обозлился на себя. Мудрости не делать этого ему не хватило. Беспечный сытый студент — единственный ребёнок стоматолога и астрономки — внезапно ощутил себя человеком второго сорта. Но я никогда не водился с кем попало, и не садился пить вина с людьми дрянными или хотя бы скучными. А с Жозефом мы выпили никак не меньше двенадцати сотен ящиков игристого. И Жозеф, если уж говорить о сортах, всегда был первосортным. Первосортным собеседником и шутником, первосортным другом и музыкантом.

Но есть сорт первый, а есть сорт «Мерсье». 

Будь он постарше и поциничней, он бы это проглотил. Но он был молод, он сделал глоток и отравился. Скривился, перестал курить травку и стал пить водку. Потом бросил пить, ушёл из института и уехал в Париж. Исчез из моей жизни. Как ему казалось.

Я не переставал за ним следить. Мои компьютеры всегда были в курсе, где он и чем занимается. Нельзя так просто упустить из виду человека, который знает о тебе чуть больше, чем надо. Всем можно, а политику Жану Мерсье нельзя. 

К тому же Жозеф стал журналистом. Журналисты понимают, что такое информация и умеют ей больно ударить.

— Понимаю, — говорит Жозеф Лотти. И уточняет: — Процедуры каждую неделю? В клинике?

Догадался. Я понимаю, что он не остановится. Он будет собирать сведения, составлять компромат и ждать момента, чтобы опубликовать. Жан Мерсье, которого он знал, помешал бы этому. Помешал бы прямо сейчас, устроил ловушку на выходе из этого ресторана. Но Жан Мерсье изменился.

Новый Жан Мерсье будет ему помогать.

#

Жозеф молодчина. Он прав: я хожу в клинику не из-за ноги. Да, нога болит. Болит с того самого дня, как меня переехал пьяный студент — на глазах у Жозефа, кстати. Но болит не так сильно, чтобы мешать жить. К счастью, медицина настолько продвинулась, что нога едва ли не как новая. Мышцы и сухожилия улеглись почти туда, куда им положено, и лишь тихие сигналы от нервов напоминают о том, что несколько часов моей жизни нога была рваным мясом на кости.

Мясом сорта «Мерсье».

Медицина, однако не продвинулась в другом вопросе. В вопросе отверстий в черепах, в вопросе электроники, которую вставляют в черепа. В вопросе проводов, примыкающих к нервам. В вопросе связки человека и компьютера.

Кто-то смог стать киборгом: улучшить мозг микросхемами памяти и процессорами, а кто-то нет. Я не смог. Сперва, конечно, расстроился. Потом, когда выяснилось, что на киборгов смотрят косо, решил, что так оно и к лучшему.

Жан Мерсье не должен отличаться от избирателей. Неприятная правда (не спорьте с социологией, либералы) состоит в том, что политику во Франции лучше не быть арабом, евреем, геем или киборгом. Можно, но не нужно.

Жозеф это знает. Жозеф также помнит, что мне всего всегда мало. Мой бывший друг (как же я скучаю по тебе, Жозе! По тебе и по твоему смешливому взгляду из-под кудрей) это помнил и знал, что моё мэрство — остановка на дороге к президентству. И когда я двинусь дальше, то остановить меня может только массивный булыжник, упавший на рельсы. Жозеф помнит и то, что на моём затылке есть разъём. Прекрасно понимая, что политик в здравом уме не будет носить на затылке чип, он подозревает (и правильно, мой утративший кудри, но прибавивший в уме приятель), что я не сдамся и буду подключать к порту новую и новую электронику.

У самого Жозефа есть точно такой же разъём, но он даже не хочет о нём вспоминать. И правильно: в те годы, когда мы просверлили себе по отверстию в черепе, мы не получили ничего, кроме дурных галлюцинаций, послеоперационной боли и ночных кошмаров. Жозефу и в голову бы не пришло пытать счастья ещё раз. Если розовая ткань его мозга (которая, если подумать пару секунд, и есть Жозеф), не хочет дружить с кремнием, то пусть остаётся при своём. Однако такой неугомонный тип как Мерсье будет продолжать насиловать себя и свой мозг (что как мы выяснили — одно и то же), и Жозеф это знает.

Но не знает, зачем.

Ему, конечно, неважно — зачем. Жан Мерсье как и любой другой человек имеет отверстия в теле. В случае с Мерсье — ненасытные. Это так отвратительно, что даже я мысленно начинаю думать о себе в третьем лице. Для моего рта нет слишком вкусной еды и достаточно изысканного вина. Для моих ноздрей нет слишком хорошего парфюма, для моих ушей недостаточно Моцарта, и не существует (я, конечно, иногда изменял Шарлотте, но немного — всего двенадцать раз) слишком красивых женщин для моих глаз.

Не мог я оставить в покое и ещё одно отверстие, которое есть не у всех, а только у самых лихих: разъём на затылке. Осталось прибавить два к двум и получить четыре. Разъём сороковых годов штука крайне громоздкая по меркам нервных клеток. Склонная к воспалению и отторжению, капризная и ненадёжная, как французская пресса. Конечно, все эксперименты по подключению должны проводиться в клинике. 

И, конечно, раз уж Мерсье каждую неделю отправляется на истязания, то приз будет лакомый, не так ли? Политик с двойным мозгом  — это больше, чем политик. А может, у меня появились не только политические амбиции, но и задумка романа? В любом случае, очевидно,  приз достаточно лакомый, чтобы обманывать окружающих, в том числе жену. Тут мнения у Шарлотты и Жозефа расходятся. Жозеф думает, что  моя любовница — нейрохирургия.

Шарлотта думает, что я раз в неделю встречаюсь со шлюхами.

#

Она ждёт меня в холле. Я делаю комплимент её новым серёжкам, она улыбается, как ребёнок и замирает, как замирает всякий раз перед моим объятием. И я обнимаю её. И я чувствую её беспокойство. Голова Шарлотты не покоится на моём плече, и дышит моя прелестная жена чуть глубже и чаще, чем моя прелестная жена дышит обычно. Я же говорил, что я внимательный муж. И я понимаю, что нам предстоит грустный разговор.

Потому что Шарлотта принюхивается. Бедная женщина втягивает носом летучие молекулы, взлетающие с моего тела и пиджака. Запах секса? Запах чужих духов? Нет, Шарлотта. Я пахну тем, чем пахнут стерильные медицинские вещи. Я пахну кровью, зажимами и болью. Лекарствами в конце концов.

— Ты будешь сегодня дома пораньше? — спрашивает она, отстраняясь.

— Извини, Шарли. Завтра.

Я показываю ей своё расписание. Мой день состоит из разноцветных квадратиков. В квадратики вписаны встречи с разными людьми разной степени неприятности. Бог свидетель, я бы с удовольствием отодвинул вечернюю встречу ради неё, но именно сегодня мы с моей командной отвратительных людей собрались наступать на пятки другой компании отвратительных людей, потому что третье сборище моральных уродов начало наступать на пятки нам. Это называется «политика», и я считаю это формой заботы о людях.

Партия СНДП раскачивала недовольство горожан мусоросжигательным заводом, который давно пора было модернизировать. Поскольку завод должен был стоять, мы наняли с десяток футбольных фанатов, которые устроили акцию у завода, изображая защитников памятника архитектуры. Завод, конечно, плохо тянул на памятник, но ради Мерсье любой старался выглядеть лучше — даже бетонная коробка.

— Если придёшь домой пораньше, — Шарлотта уже сдалась, но продолжает демонстрировать привязанность, — я наберу ванну, сделаю пену и открою вино.

Она встаёт на цыпочки и шепчет мне на ухо, хотя это лишнее: никто нас не слышит. Она обещает мне кое-что неприличное. Я смеюсь и обнимаю её. Шучу что-то в ответ. Она отстраняется и ловит мой взгляд.

За долю секунды наш брак рушится. В моём взгляде она читает удовлетворённость. Она не понимает, что происходит, но её интуиция выносит мне приговор. Она чувствует, что я не хочу того, о чём она шепчет. Должен хотеть, но не хочу. И пусть запахи врут, но ничтожное различие в диаметре зрачков выдаёт меня. Я слишком спокоен. Что-то, чем я был занят в больничных палатах, успокоило и удовлетворило Жана Мерсье.

Лотти решает, что Мерсье всё же coquin. Лжец и изменник. Детали преступления ускользали от неё, прятались за стерильными дверями матового стекла. Она не могла сказать, есть ли за ними женщина или нет. Возможно, Мерсье потянуло на киберсекс или роботов. Возможно, для него из Парижа привозят какой-то наркотик короткого действия — все эти подозрения я читаю по её глазам.

И поскольку я не могу сказать правду, то начинаю сочинять на ходу, но ложь не складывается, я молчу и вижу, как разочарование растёт в глазах Шарлотты. Я тянусь поцеловать их, но в эту секунду на моё время начинает наползать следующий квадратик расписания: ко мне быстрым шагом приближается помощник, олицетворяя собой движение мэра по календарю.

Планы на будущее — такая дрянь. Я бы хотел дать лекцию выпускникам моей альма матер и рассказать им о своих ошибках. Пусть сторонятся тайм-менеджмента и уделяют больше времени психогигиене. К сожалению, эту лекцию тоже придётся запланировать в календаре, а я не вынесу такой иронии.

Лотти грустнеет, я прощаюсь с ней и прошу меня извинить. Она кивает и улыбается мне. Такая славная девочка. Возможно, именно в эту секунду она прощает себя за решение, которое приняла уже давно, а осознала только сейчас: она изменит мне. И это будет месть.

#

* * *

#

Они лежали в постели. Уверен, сперва им было неловко, но неловкость ушла быстро — ведь они, пусть это было давно, уже спали друг с другом. Жозеф приехал в Тулузу и ходил по знакомым улочкам, которые привели его в маленький отель, где ждала Лотти. Теперь его ладонь гуляла по знакомым изгибам её маленького тела. Я мог остановить это прежде, чем он постучал в дверь гостиничного номера. Мог испугать её звонком. Мог, пожалуй, спровоцировать арест Жозефа. Если уж на то пошло, corruption способна на многое: да я мог бы сжечь отель. Но не сделал этого. Я был с ними взглядом и слухом, хотя и не потому, что хотел. Жозеф задумал меня уничтожить, а я совершенно точно решил помочь ему дойти до точки, когда повернуть назад уже не получится.

Она жаловалась ему на одиночество. На жизнь, втиснутую между моими цветными квадратиками. На те квадратики, где она предоставлена сама себе. На те, в которых должна появляться на публике с мужем и улыбкой. На властного и ненасытного мужа, который влюбил её в себя и не даёт разлюбить. Это проблема Мерсье и той реальности, которую он создаёт вокруг себя. Шарлотта могла бы заявить что уходит или прислать адвоката с требованием развода. Она могла бы начать делать собственную карьеру или устроить бунт, отказавшись появляться на публике в образе счастливой жены. Это бесполезно. В реальности мэра Мерсье вода, вытекая из открытого крана превращается в вино его любимого сорта, не успевая долететь до раковины. Пуля, выпущенная из пистолета, разворачивается в воздухе и начинает улыбаться, потому что обаяние Мерсье творит чудеса.

Жозеф жаловался Шарлотте на одиночество. Это было одиночество иного толка. Женщины, не имеющие смысла. Работа, отвлекающая от самого себя. Хобби, наполняющие его душу не до конца, потому что в его душе всегда оставалось место для Шарлотты. Это была его жизнь. Несколько переменных уравнения, которое он не знал. Которое написал за него великий математик на небесах.

Они замолчали, потому что почувствовали, что искренности сегодня было больше, чем нужно, и Жозеф начал говорить о музыке. О том, как в старинной записи, которая называется «Одинокая в Киото», звучит петляющая мелодия и мелодия сменяется странным монотонным звуком, напоминающим каплю, отчего вся композиция вдруг застывает, и внимание слушателя застывает вместе с музыкой. Как его успокаивает эта музыка, как она тормозит мысли, когда ему хочется перестать думать обо всём, что разрывает душу.

Чёрт, Жозеф действительно разбирался в музыке прошлого века. Жозеф умел тонко чувствовать. И чёрт, они с Шарлоттой понимали друг друга. Мерсье в сравнении с ними слишком шумный и быстрый, слишком яркий и интересный. Эти двое любили всматриваться в полутона. Им была нужна эта полутёмная комната.

Я бы оставил их там, если бы Жозеф удовлетворился тем, что моя жена оказалась в его объятиях и теперь вдыхает и глотает его атомы, смешиваясь с ним, пропитываясь им, как простыня пропитывается их общим потом.

Но Жозеф стал задавать вопросы. А быть может, его ненависть стала управлять его умом, заставляя задавать вопросы, которые вели туда, куда ведут все дороги в Тулузе — к мэру Мерсье.

И Шарлотта, ведомая его вопросами, стала рассказывать, как вчера ждала мужа в клинике. Как семь минут ожидания в белом коридоре напугали её и заставили думать о смерти. Как мимо неё проходили врачи и больные. Быть может, смертельно больные. Как мимо прошагал священник, чтобы, видимо, совершить derniers sacrements у постели умирающего.

После этого рассказала про то, что увидела в глазах своего мужа. Быть может, не сразу, а после, но Жозеф связал эти две вещи.

#

Остаток вечера они провели так: Жозеф извлёк из кармана две таблетки. Написал на листе бумаги чернильной ручкой (верный себе в мелочах Жозе, мой смешной любитель старины) несколько фраз, уговорил Шарлотту принять таблетку и проглотил свою, запив стаканом воды. Таблетка выключила на несколько часов долговременную память. Каждые пять минут они словно просыпались ото сна, обнаруживали себя в номере гостиницы в объятиях друг друга — голыми и красивыми. Надпись на бумаге позволяла им сориентироваться в ситуации и не запаниковать. Не знаю, что там именно там было. Наверное, нечто вроде: «Память вернётся к вам через три часа. Наслаждайтесь друг другом, да не помешает вам прошлое».

Упоминания Мерсье там не было.

#

Я бы, пожалуй, всё же выступил перед студентами с вот какой мыслью: байты, как и деньги, не пахнут. Добывая информацию, думайте, откуда она пришла к вам в руки. И вообще: думайте, ленивые сволочи. Представьте себе, что это не дисплей, а бумажная книга. Когда представили, задайте себе вопрос: чьи отпечатки пальцев на ней?

Жозеф был опытным журналистом, он знал это не хуже меня, но он оказался затянут расследованием, как подросток компьютерной игрой, не видящий ничего, кроме виртуальных врагов. Он изучил священников, приходящих в клинику, сопоставил их посещения с моим графиком и бог его знает что про меня подумал.

Ясно было, что я не исповедовался каждую пятницу после обеда. Во-первых, это можно было делать в церкви. Во-вторых, я не был верующим и не мог уверовать за все эти годы — скорее бы сам возомнил себя богом. У Мерсье очень мощные щупальца интеллекта, и ему очень трудно продать то, что он не может облапать ими перед покупкой. 

К тому же Лотти своими подозрениями по поводу шлюх навела Жозефа на мысль о том, что Мерсье связан с церковью не только политическими делами. Католический монах-бенедиктинец Пётр Дамиани в XI веке написал «Книгу Гоморры», в которой порицал гомосексуальные связи в духовенстве. Десять веков спустя церковь не утратила своего renommée.  

Всё указывало на то, что мэр Мерсье гей, а не киборг. Арендовав медицинский кабинет, идеально защищающий своей анонимностью и законами о врачебной тайне от всех любопытных, Мерсье давал волю своей ненасытности, которая перебросилась с красивых женщин на других необычных жителей Тулузы.

Жозеф хорошо знал общественное мнение и предрассудки. Правила игры установлены и не меняются уже сотни лет, и даже Мерсье не мог их нарушить. Политик мог быть геем, но не мог оказаться скрытым геем. Священник не мог быть геем, но мог оказаться скрытым геем. Эти двое вместе работали как идеальная медиабомба. Достаточно мощная, чтобы расшатать карьеру Мерсье и разбить её с грохотом о мостовые Тулузы.

Священника, который навещал меня, звали Жак Аллар. Жозеф стал работать с подчинённым Аллара, справедливо полагая, что здоровый карьеризм заставит того выдать начальника. Толстый и серый лицом coadjuteur по имени Пьер Велуа долго молчал, пока Жозеф сооружал перед ним карточный домик из намёков и обещаний, потом кивнул и выдохнул в знак согласия сквозь пухлые губы, так что карты посыпались и никто не смог узнать про планы заговорщиков. Они сработались. В ближайшую пятницу в одежде священника поселился бионический жучок. Устройство чуткое к звукам  и незаметное для сканеров моей охраны. Хотя быть может, это я сделал так, чтобы его не заметили при осмотре. Жозеф не мог этого знать.

В 14:02 священнослужитель Жак Аллар зашёл ко мне в палату и вышел из неё в 14:58. Выйдя в смежную комнату, он умылся, поговорил о чём-то с охраной, а потом вытер шею платком. При этом смахнул с воротника жучок. Повертев его в пальцах, он принял его то ли за насекомое, то ли за почку растения и выбросил вместе с платком в мусорное ведро.

Спустя час, когда я уже должен был покинуть клинику, Жозеф проник в эту комнату. Надо отдать ему должное, я почти не ожидал от него такой прыти: это закрытое помещение и обработать персонал клиники мог только очень талантливый проныра. Жозеф сильно вырос за последние годы.

Тем сильнее я ждал встречи.

Когда он склонился над мусорным ведром, чтобы найти жучок, я тихо вышел из палаты и встал рядом с ним. Он стоял на коленях как верующий в знак покорности перед богом. Он взял жучок двумя пальцами посмотрел на него жадно и брезгливо одновременно.

Тогда я поздоровался с ним.

#

Жозеф, конечно, выронил жучок от неожиданности, отскочил в сторону и перекатился на спину. Неловкость нашей встречи несколько сгладилась тем, что мне пришлось встать на четвереньки и достать приборчик из-под шкафа. Я протянул горошину обратно Жозефу.

— Ну, возьми. Возьми!

Жозеф послушался, продолжая паниковать.

— Ты хочешь знать, что там записано? Давай послушаем вместе. Я не знаю, как это звучит. Обычно я без сознания, когда мосье Аллар приходит ко мне. 

Жозеф не ответил, озираясь и разглядывая меня. Я устал стоять на четвереньках и сел, скрестив ноги. Жозеф тоже подобрался и опёрся на ладони. Так мы и сидели, как дети на пляже после купания. Так же, как мы сидели на берегу Гарроны много лет назад. Я был в больничной рубахе. Жозеф весь покрылся потом, так что пот проступил через майку неровным тёмным пятном.

— Ну что, давай послушаем? — повторил я. И добавил: — Включай!

Приказной тон, хорошо отработанный на сотнях подчинённых, пробил Жозефа и он послушно достал оборудование из кармана джинс.

— Так это была ловушка? — спросил он, подключая жучок.

— Нет, что ты. Ты свободен. Я бы только попросил выслушать меня. Ну или хотя бы послушать то, что ты успел нашпионить.

Жозеф взглянул на меня, как пойманный вор. 

— Давай! — приказал я.

Жозеф прибавил громкость, и мы услышали голос Аллара:

#

И не бойтесь убивающих тело, души же не могущих убить; а бойтесь более того, кто может и душу и тело погубить в геенне. Не две ли малые птицы продаются за ассарий? И ни одна из них не упадет на землю без воли Отца вашего; у вас же и волосы на голове все сочтены; не бойтесь же: вы лучше многих малых птиц. Волосы на голове сочтены. Барьер. И не бойтесь убивающих тело. Барьер. Ещё раз. И не бойтесь убивающих тело. Барьер. А бойтесь более того, кто может и душу и тело погубить. Барьер. Не две ли малые птицы продаются за ассарий? Ассарий — мелкая монета. Фиксация. Ещё раз. Волосы на голове сочтены. Барьер. Вы лучше многих малых птиц. Барьер. Малых птиц. Барьер.

Почему он сказал не «убивающих души», а «могущих убить»?

#

— Хватит, — сказал я. — Думаю, из записи вполне ясно, что мэр Мерсье и господин Аллард не находились в одной кровати.

Жозеф поднялся с пола, убрал планшет и сунул руки в карманы. Я улыбался, и он криво ответил на мою усмешку.

— Могу я теперь уйти? — спросил он.

— И ты не хочешь узнать, чем я занимаюсь в клинике?

— Нет, — отрезал Жозеф.

— Подумай ещё раз. Паника быстро уляжется, а вопросы останутся. 

Жозеф задумался.

— Ты хотел обнародовать записанное? Знаю, что да. Вынужден тебя разочаровать, всё звучит так, как будто мэр во время медицинских процедур слушает проповедь. У тебя на руках нет ничего, кроме голоса священника, начитывающего Евангелие от Матфея.

— Это звучит странно, — заметил Жозеф.

— Согласен. Но я странный человек. Мне нужны странные проповеди.

Жозеф посмотрел на меня и кивнул. Тут я обнаружил, что странный человек к тому же сидит на полу в больничной рубахе.

— Я замёрз, — сказал я. — Пойдём в палату, я переоденусь.

Жозеф последовал за мной. Все следуют за мной, когда я об этом прошу. 

— Ты знаешь, что я не только странный, но и ненасытный. Неостановимый. Чего ты не знаешь, так это того, что я знаю себя лучше прочих. Чего ты ещё не знаешь, так это того, что пару лет назад я понял, что добром это всё не кончится. Жан Мерсье будет жать на газ, его будет заносить на поворотах, а потом он расшибётся и близких расшибёт. Его либо поймают на запрещённых удовольствиях, либо конкуренты, учуяв его ненасытность, устроят ему ловушку, в которую он вляпается, как слишком уверенная в своей политической искушённости муха в мёд.

Говоря это, я снял больничную рубаху, чтобы переодеться, и остался голым. Жозеф отвёл взгляд, увидел кресло, стоявшее у стены и сел в него, продолжая смотреть куда угодно, но не на меня.

— Это что, исповедь? — спросил он. — Расскажешь, как пришёл к религии?

— Взгляни, Жозе. Видишь крест на моей шее?

Жозеф покосился на меня и ответил:

— Нет.

— А теперь посмотри налево: видишь кресло? Видишь оборудование у изголовья?

Жозеф послушался и ответил после долгой паузы:

— Уж не хочешь ли ты сказать?..

— Именно.

— Серьёзно? Как?

— Проще, чем кажется. Скепсис — это всего лишь короткие вспышки в неокортексе. Религиозные чувства, включая механизм доверия, работают в разных отделах мозга и устроены сложно. Но нам и не нужно их конструировать. Достаточно позволить им разрастаться естественным образом, обрубая скепсис. 

Жозеф непроизвольно коснулся своего затылка.

— Но зачем тебе?..

— Честно, не помню, как мне это пришло в голову. Психотерапевтам я не доверял, таблеткам —  тем более. В отличие от тебя. А потом — у меня давно крутились мысли как-то задействовать свой разъём. 

— Значит, ты теперь верующий?

— Только когда подключён к машине.

— Так зачем?

— Лечу душу.

Жозеф часто заморгал и приподнял брови.

— Не веришь? Как бы тебе рассказать… Сознавать, что бог существует — это…

Я замолчал, выбирая слово. Жозеф изменился в лице. Я понял, что он в первый раз в жизни видит, как Жан Мерсье теряется перед публикой.

— Да, ты знаешь, я не готовил речи и не знаю слов, которыми можно описать то, что я чувствую, когда знаю, что есть бог. Он есть, и значит, что я маленький и незначительный. И мои планы очень маленькие. И есть смысл.  И надо прощать. И можно прощать. И можно…

Я почувствовал, что слова выходят пафосными и пошлыми. Жозеф тем не менее смотрел на меня внимательно. Я набрал воздуха в грудь для объяснений. Почему-то я был уверен, что смогу описать свой опыт. И уж Жозеф поймёт со второго слова, как некогда понимал меня, когда я описывал ему вкус нового вина. Сейчас же мне пришлось описывать вкус вина для человека, который отродясь ничего не пил, кроме воды. Я выдохнул бесполезный воздух.

— Сдаюсь. Не могу объяснить. Понимаешь, бога нет, но когда он есть — он был всегда. И знает всё про тебя. И есть его воля. И он огромный. Я смотрю на себя его глазами и вижу себя крохотным. Помнишь эту фотографию — Земля из далёкого космоса? Как пылинка в луче света. Жизнь — вспышка в пустоте. Это и есть религия для меня. Понять, что ты маленький и все вокруг маленькие. И я, и ты, и «Национальный фронт», и весь мир и колония на Луне — все котята в шляпе.

— Знаешь, Жан, ты меня удивил, — сказал Жозеф. — И испугал.

— Почему?

Жозеф пожал плечами. Я понял, что произвожу впечатление сумасшедшего.

— Хорошо, — сказал я, — послушай. Это всё производит немного не то впечатление. Но послушай. Ты первый, кому я это рассказываю.

— Почему мне? — Жозеф заёрзал на стуле.

— Потому что ты собирал на меня компромат. И соблазнил мою жену. Я не мог тебя остановить силой. И не хотел. Понимаешь? Если бы не мои… э-э-э… процедуры, я бы был другим. Я бы стёр тебя в порошок. И Лотти вместе с тобой. Но я не хотел. Не хотел этого хотеть. Ты мой друг. Да! Не смотри на меня так. Мы вышли из возраста, когда заводятся новые друзья. У меня мало кто остался с тех пор… Ты и Люк. Но Люк занят своими детьми и своей лунной программой. А ты…

Второй раз за вечер Жан Мерсье растерялся.

— Так ты всё знал? — тихо спросил Жозеф.

— Конечно, знал. И я не держу зла, понимаешь? Потому что это не имеет смысла. Мы слишком коротко живём. Мы маленькие живые комочки. Наша жизнь короткая вспышка в чёрной бездне.

Жозеф снова посмотрел на меня как на сумасшедшего. Я и сам понял, что мои слова — уродливые и странные. Ничего из моего красноречия не могло приблизиться к тому, что я хотел сказать. И решение пришло само собой.

— Попробуй ты!

— Что попробовать?

— У тебя тоже есть разъём. Попробуй! Я сейчас организую. Пришлю техников. Ты должен…

— Нет, нет, нет! Спасибо, я не хочу. Это больно. У меня пять лет как зажило и я точно не хочу… слушай, я тебе верю, но давай я лучше пойду.

— Постой. Дай я тебя уговорю.

Я почему-то не сомневался, что у меня получится. Мало кто мог устоять перед моим даром убеждения. Но Жозеф смотрел на меня с опаской. Я понял, что пока распинался перед ним, успел надеть и застегнуть рубашку, но забыл про штаны. У меня опустились руки.

— Окей, понимаю. Ситуация и обстановка не располагает к экспериментам с сознанием.

Жозеф охотно кивнул. Я торопливо надел штаны и опустился в кресло.

— Не знаю, почему мне казалось, что ты мгновенно меня поймёшь. Но этот опыт… передать его в словах… Ты хочешь уйти, верно?

— Если честно, да. Хочу побыть один и успокоиться.

Я кивнул.

— Обещай, что как-нибудь мы вместе пообедаем и пообщаемся. Хотя нет, не обещай. Ты мне сейчас скажешь что угодно, потому что напуган. Скажи честно, ты всё ещё хочешь меня уничтожить?

Жозеф замялся, а потом уверенно помотал головой.

— Ты не тот, за кем я охотился.

— Да, ты знаешь, я иногда теперь сам о себе думаю в третьем лице. Жан Мерсье то, Жан Мерсье это.

Жозеф снова напрягся и замолчал. Я почувствовал, что от объяснений становится только хуже. И сказал:

— Ладно, прощай.

Жозеф быстро поднялся и пошёл к выходу. Мне захотелось сказать ему что-то тёплое напоследок. Я окликнул его. Жозеф замер и посмотрел на меня — всё так же опасливо.

— Я скучал по тебе. 

Он сухо кивнул. Я добавил:

— Я это говорю не потому что… Я скучал по тебе всегда. Ещё до того, как начал... — я указал подбородком на машину. 

Жозеф кивнул ещё раз и сказал:

— Увидимся.

И исчез за дверью. Я знал, что едва ли Жозеф произнёс это искренне. Скорее всего он будет меня сторониться. Мне стало неуютно в пустой комнате, мне захотелось вернуть его и подключить к машине силой. Заставить его почувствовать то, что я не смог выразить словами.

«Жан Мерсье так бы и сделал, но я не сделаю» — подумал я. И не сразу понял, что это — к сожалению — один и тот же человек. А когда понял, то рассмеялся. Смех Мерсье — знаменитый заразительный смех, который располагал к себе толпы — в пустой комнате прозвучал странно.

На мой планшет пришёл запрос. Помощники засекли выходившего из клиники Жозефа. Они ждали подтверждения. Нажатие виртуальной кнопки — и к Жозефу с двух сторон подойдут люди. Его посадят в машину и увезут туда, откуда он не вернётся живым.

Жан Мерсье с сожалением нажал кнопку «ОК». Я, конечно, нажал кнопку «Отмена».


2135. Анна десять лет назад

— Узнаешь, что он спит с роботом — бросай его сразу же, — сказала Лиза. —  Если мужик спит с роботом, он и к женщине начинает относиться как к вещи. Вроде бы и говорит с тобой, но только приказами и ключевыми словами. А если заботится, то только потому что отношения для него превратились в компьютерную игру: полил цветок, сказал хорошее — получил награду: секс.

Лиза замолчала, но не для того, чтобы дать Анне вставить слово, а отпить молочный коктейль через соломинку. Лиза всегда заказывала молочный коктейль — в холодных и высоких (как она сама) бокалах и высасывала его, с силой втягивая щёки.

— А что… — сказала Анна. — Тебе доводилось с такими встречаться?

И разговор перешёл на Лизу. Про Анну в тот вечер больше не говорили.

— Лиза просто завидует, — сказала мама. — Я уверена, что Тэа нормальный, и у вас всё будет хорошо. У Лизы, кстати, тоже были на него виды.

— Разве? — удивилась Анна.

— Дошли слухи. Они одно время были в общей компании, их видела дочка тёти Нонны. Тэа не обращал на Лизу внимания. С тех пор она называет всех программистов извращенцами.

— Странно, она не упомянула, — сказала Анна.

Мама промолчала.

«Может, Лиза не хотела меня обижать», — подумала Анна.

— У него большой дом, — сказала Анна маме, — на втором этаже несколько спален. На первом огромная кухня с большими окнами во двор. Дом достался в наследство.

— Несколько спален, — повторила мама. — Ты уже оставалась там ночевать?

— Мам! — сказала Анна. 

И хотела добавить, что она уже большая девочка, но вспомнила, что это бесполезно.

Большая, а толку нет.

Анна смотрела в резюме.

— В этой девушке определённо есть толк! — сказало резюме. — За последние десять лет Анна поработала в трёх компаниях на семи должностях.

— И не добилась ничего. Последние десять лет прошли впустую, — сказала Анна.

— Анна умеет product management, ABX-тестирование и SWIFT-анализ, — сказало резюме.

— Так на могильной плите и напишем.

— На последнем месте работы Анна сделала вот это, это и вот это. И ещё одну вещь.

— И, кажется, сломалась, — сказала Анна.

— Вчера утром я встала с кровати, дошла до ванной почистить зубы, легла на пол и лежала минут пятнадцать на кафеле, пока совсем не замёрзла. Не стала рассказывать маме, чтобы не волновалась.

— Тебе надо к специалисту, — сказала Ксю. — Я знаю хорошего психотерапевта.

— Страшно, — сказала Анна.

Ксю понимающе кивнула, а потом спросила:

— Почему?

Вчера вечером Анна пыталась объяснить это маме:

— Ты знаешь, в прошлом веке фотографии делали на плёнку?

— Я не такая старая, — сказала мама.

— Не обижайся, — сказала Анна. — Это было не так давно. Такая тонкая плёнка.

— Я не обижаюсь. Плёнка? Из овечьей кожи? Или папирус?

— Нет. Целлулоид.

— Я не такая умная как некоторые. Зачем ты говоришь про плёнку?

— Плёнка очень чувствительна к свету. Чтобы на ней появилось изображение, нужно открыть затвор на долю секунды. Её можно было извлечь из кассеты только в специальной тёмной комнате. Бывало и так, что люди случайно открывали корпус фотоаппарата, на плёнку падал дневной свет. Изображение пропадало. Вместо снимка получалось белое пятно.

— Ты хочешь сказать, что слишком стеснительная.

— Нет.

— Да, — сказала мама. — Что я тебе говорила про стеснительность?

— Знаешь, Ксю, были когда-то такие фотоаппараты… то есть, я хочу сказать, что стесняюсь. Точнее, не стесняюсь, но у меня есть чувство, что я… иногда мне проще раздеться перед малознакомым человеком, чем говорить о некоторых вещах.

— Раздеться… понимаю, — кивнула Ксю. — Ты уже спала с Тэа?

— Да, но не рассказала маме, — улыбнулась Анна. — И Лизе.

— Не слушай Лизу, — сказала Ксю, — она тебе завидует. Ты знаешь, что она имела виды на Тэа?

И разговор перешёл на нового молодого человека Анны.

— Знаешь, такое состояние, хочется только лежать. Только ты уже лежишь,  и непонятно, как лечь ещё сильнее, — сказала Анна электронному помощнику.

— Я не могу вам подсказать. Поискать «как лечь ещё сильнее?» в интернете? — ответил помощник.

— Следующая станция — «Навальная», — сказал голос. 

— Почему? — спросил Сергей.

— Поезд никак не взлетал. Опять плохая погода. Пятнадцать минут простояли.

— Да я не про опоздание, — сказал Сергей.

— А про что?

— Ты вчера опубликовала резюме.

— Я? Разве? — Анна действительно удивилась. Возможно, она нажала «Опубликовать» вместо «Сохранить».

— Анна, если тебя что-то перестало устраивать в нашей компании, ты всегда можешь со мной поговорить. В мои задачи входит обеспечить тебе комфортные условия работы, — сказал Сергей, глядя ей в глаза.

— Действительно, я устала, но это не имеет отношения к… — Анна замялась. Сергей отвёл взгляд и посмотрел в монитор.

— О. Ты знаешь, я только что прочитал, что мы вынуждены тебя уволить. Надеюсь, наше сотрудничество оставило только самые хорошие впечатления. Наша компания желает тебе… вам… дальнейшего карьерного роста и успехов на новом месте!

— Я офигеваю иногда, Ань, — сказал Сергей два часа спустя, когда они столкнулись на улице возле входа в кофейню. Сергей открыл крышку стаканчика, в кофе упали несколько капель дождя и Сергей, нахмурившись, закрыл стаканчик обратно. — Кто так настраивает системы управления персоналом? Руки бы поотрывать. Ты зачем резюме опубликовала? Подошла бы, поговорили бы по-человечески. А так — всё. Алгоритмы учли и выдали рекомендацию.

— Но я не… ошиблась, наверное.

— Ну… приятно было поработать. Ты куда теперь?

— Ты куда теперь? — спросила Лиза.

— Не знаю.

— Есть два правила: не живи одна и не съезжай к родителям.

— Куда же мне тогда? — удивилась Анна.

— Не хочу говорить за глаза про Лизу. Я её люблю, но пропускала бы её советы мимо ушей, — сказала Ксю, — и вообще: у тебя неприятности, а она тобой командует.

— Я люблю Ксю, — сказала Лиза, — но когда она набрасывается со своим сострадальческим видом…

— Я люблю вас обеих, — сказала Анна Ксю, — без «но».

— Зато не любишь себя, — сказала Ксю.

— Я?

— Твой Тэа уже приглашал тебя пожить у него? — спросила Ксю.

— Да, но…

— Соглашайся. Без «но».

— Мне страшно… страшновато. Не знаю почему. У него большой старый дом. Достался недавно в наследство от бабушки.

— Да. Но ты ведь знаешь Тэа со школы? Кстати, почему ты так странно его называешь? Тэа?

— Это инициалы. «Т.» и  «А.».

И разговор перешёл на школьные прозвища.

Один раз, подходя к дому Тэа, Анна встретила бомжа. Не зная, зачем, поздоровалась. Бомж вежливо ответил. Тогда Анна разговорилась с ним о погоде. А потом спросила его про Тэа.

— Хороший парень. Вот такой парень! Иногда даёт десятку. Иногда двадцатку. Не гоняет. Совсем не как тот упырь из четвёртого дома.

— Можно я вам заплачу? Двадцатку. А хотите сорок?

— Хочу. За что?

— За правду. Вы сейчас говорите то, что я хочу услышать, а не то, что думаете. Верно?

— Верно, — бомж почесал затылок. Вязаная шапка съехала ему на глаза.

— Вот, отправила.

Бомж принял платёж и спрятал планшет обратно в глубь пальто.

— Ну… так?

Бомж молчал.

— Эй? Извините? Так что вы о нём думаете?

— Да ничего я о нём не думаю. Я думаю только о себе. Все думают только о себе. Вы хотели правды? Вот правда.

Анна заморгала.

— Ладно, — сказала она. — Спасибо.

— Дурак я. Вот из-за такой дешёвой честности на улице и оказался. Мог бы и наплести.

— Спасибо, что не наплели.

Бомж не ответил.

— Я знаю его со школы, — сказала Анна Лизе. — Когда мы встретились в спортзале, у меня было ощущение… Знаешь, он подходит мне, как перчатка. Такой знакомый. Тёплый. 

— Я рада, — улыбнулась Лиза. Иногда она улыбалась внезапно и широко, как будто превращалась в теледиктора.

— Только не смей говорить, что не любишь программистов.

— Ой, нет, что ты! Это у меня была печальная история. Ты знаешь мою печальную историю. А у тебя всё будет замечательно.

— А что у Лизы за печальная история? — спросила Анна Ксю.

— Которая из? — растерялась Ксю. — У неё все истории печальные.

— Наверное, про программиста.

— Так ведь у неё их… ну ладно. Смысл в том, что Лиза считает, что программисты за тобой следят. Все компьютеры за тобой следят, так? А программируют компьютеры кто? Программисты. Получается, что программисты по определению сталкеры. Киберсталкеры.

— А её преследовал сталкер? — удивилась Анна.

— По крайней мере, она на него жаловалась. Или хвасталась.

— Ох уж эта Лиза!

— Ох уж эта Лиза, — печально согласилась Ксю. — Ей непросто.

Разговор перешёл на Лизу.

— Мне нужно к психотерапевту, — сказала Анна. — Со мной что-то не то. Всё время грустно. Я всё время уставшая. Когда мы с тобой встретились  в спортзале… помнишь? Я обвисла на поручнях, потому что даже притворяться не могла, что силы остались. Я всё мечтала, что однажды в моей жизни появится человек. Мужчина. Он произнесёт заклинание и перенесёт меня в параллельную реальность, в которой всё хорошо. Или куда-нибудь в прошлое, на десять лет назад.

— Чем-то помочь? — Тэа взял её за руку. — Свозить тебя в клинику? Помочь найти специалиста?

Анна помотала головой.

— Я боюсь идти. Уговори меня.

— Боишься? Почему?

— Ты знаешь, что когда-то давно в фотоаппаратах была плёнка?

— Конечно. Кстати, где-то в доме есть такая камера. Очень старая. Бабушкина. А что?

— Свет должен попадать на такую плёнку на долю секунды. А если открыть крышку камеры, то…

— То плёнка засветится, — кивнул Тэа. — Я понимаю.

— Правда?

— Да. Я тоже боялся чего-то похожего. Но я был у психотерапевта. Нет, такого не происходит. Я даже не уверен, что разговором в принципе можно обнажить психику, сделать её уязвимой.

— Быть может, у меня всё пройдёт само собой?

— Не знаю. Почему?

— На работе учили, что если хочешь объективную картину, надо выразить измеряемую величину в числах и записывать измерения, потому что память тебя обманет.

— И ты так и делала?

— Конечно. Я же старательная и умная девочка. Отчего у меня невроз? От того, что меня дрессировали и дрессировали. Я измеряла и записывала. Уровень тревоги от нуля до десяти. Количество пробуждений от панических мыслей в неделю. Уровень бодрости от нуля до десяти. Цифры в колоночки. По цифрам графики. Графики показывали, что со мной что-то не так. И с каждым днём всё более и более не так.

Анна замолчала.

— А потом?

— А потом я встретила тебя, — сказала Анна. — И графики как бы ткнулись в линию поддержки и пошли горизонтально.

— О… — Тэа смутился, отвёл глаза, а потом неловко обнял Анну и погладил по спине. — Я рад что… Линия поддержки? Это термин биржевой торговли.

— Да. Моя подруга Лиза, — Анна поцеловала Тэа, — говорит, что нашему поколению очень трудно находить нормальные человеческие слова, чтобы выражать чувства.

— В точку. Что она ещё говорит?

Анна ответила не сразу.

— Всякое.

Анна поцеловала Тэа ещё раз. И ещё раз. Тэа начал расстёгивать блузку Анны. Внизу, на первом этаже, что-то зашуршало и стукнуло. Анна вздрогнула и обернулась на звук.

— Это, наверное, робот-уборщик, — сказал Тэа, — Тут ещё много бабушкиной техники. Надо разобрать и выбросить. Они неуклюжие все, но знаешь… со старыми вещами бывает непросто расстаться. 

— Робот-уборщик, — сказала Анна Лизе. — Я всё время думаю о роботе-уборщике. Ты права, мне надо съехать из центра. Когда я жила в этой квартире с мужем, это имело смысл. Когда была работа, всё ещё был смысл. Но сейчас… жить в центре Москвы? Правда мне жутко лень переезжать. И я думаю об уборщике. Он придёт и вычистит всё. Страшно.

— Прости, я с этого места не понимаю. Почему страшно?

— Он вернёт всё как было. Так что следующие жильцы зайдут в идеально чистую квартиру. Как в гостиничный номер.

— Так это и есть гостиничный номер. Это апарт-отель.

— Да. Но представь. Каждый волосок. Каждый отпечаток пальца. Каждая чешуйка кожи. Каждая царапина. Всё исчезнет. Как будто я там не жила. Я подышала на стекло и на стекле осталась тонкая плёночка, след моего дыхания. И его не будет. Чистящее средство и металлическая рука.  И ничего нет.

— Извини, но а ты что хотела? Оставить след в истории? И для начала наследить в квартире?

— Ты не понимаешь.

— Не понимаю.

— Ну… А если я останусь в квартире, а робот придёт? Он вычистит меня оттуда? Я что-то лишнее? Грязное?

— Так… С этого места ты меня пугаешь. Зачем ты себе представляешь такое? Прекрати себе такое представлять.

— Я бы с радостью. Но… Я хочу такого робота для внутри.

— Чего?!

— Для души то есть. Пустить его внутрь. Пусть вычистит следы развода. Всю грязь. То, что за последние лет десять накопилось. Ошибки все. Пусть я буду молодая, чистая.

— Так. Ты к психотерапевту на когда записалась?

— А надо?

— Конечно. Послушай себя. Вот ты сейчас на меня это вываливаешь, но я-то ладно. Я как мясорубка. Поперхнусь, но справлюсь. А вывалишь на своего бойфренда? Он, может, тоже выдержит. Но я бы поберегла его психику. Иди-ка ты к шринку. Кстати, твой бойфренд уже приглашал пожить у него?

— Почему ты постоянно говоришь американские слова? Бойфренд? Шринк? Пёрверт?

Лиза пожала плечами.

— Так точнее. А почему ты называешь своего парня по инициалам?

— Он особенный, — сказала Анна психотерапевту. — Если я назвала бы его имя — скажем, Константин, — то оно бы потянуло за собой лишние ассоциации. Вы бы представили его себе похожим на знакомого вам Константина. И — что хуже — у него могли бы оказаться татуировки от кистей до локтя. Это совершенно лишнее, Тэа уникальный молодой человек и у него должно быть уникальное прозвище.

— Что-то ещё хотите о нём рассказать? — спросила психотерапевт.

— У него есть дом. Старый и огромный. Ну или просто рассчитанный на большую семью. Не по размеру для технаря. У него из из самых громоздких вещей — велосипед. Один раз я сказала ему, что он никогда не сможет обойти весь дом за раз, потому что заблудится — но не в коридорах, а в собственных мыслях. Он постоянно уходит мыслями в свой новый проект на работе.

Анна помолчала и добавила.

— Этим он похож на моего отца.

Папа рассмеялся.

— Действительно, похоже. Что я могу сказать, мне приятно.

— И его дом похож на тебя.

— Дом?

— Большой и загадочный.

— Я загадочный?

— В доме есть закрытые комнаты. Я туда не захожу. Невежливо совать нос. Но вдруг в них что-то?

— Что-то — что? Скелеты? У меня от тебя нет скелетов. То есть секретов.

— Да? Почему ты развёлся с мамой?

— А-а-а… да. Аня… я могу рассказать. Поверь, будет очень грустно и мне, и тебе. 

Папа поднял свою огромную руку, будто хотел поймать какое-то слово в воздухе, но опустил её обратно на колени, так и не сделав никакого жеста. Но слова всё равно прозвучали весомее.

— Хорошо иметь такие большие руки, — сказала Анна Тэа.

— Не уверен. У меня есть коллега с большими руками. Каждый день чертыхается. Ты знаешь нашу работу. Нет-нет да приходится прикрутить маленький винтик или вставить коннекторчик в разъём.

— Я, кстати, не знаю ничего про твою работу.

— Ах, да, — сказал Тэа и замолчал. Возможно, задумался о чём-то своём. Как будто ушёл мыслями в параллельную вселенную.

— Вы верите в параллельные вселенные? — спросила Анна у психотерапевта.

— Нет, — просто ответила терапевт.

— И я нет, — странным голосом сказала Анна. И посмотрела куда-то мимо.

—Хотя знаете, что… — сказала психотерапевт.

Анна вздрогнула.

— Иногда у человека бывает параллельная вселенная. Завышенные ожидания. Образ хорошей девочки, который создают родители. Планки, которые ставит начальство и реклама, рисующая лучший мир. Нереальная картинка красивой жизни, которую человек носит в своей голове. Чем не параллельная вселенная?

Анна опустила взгляд, притворившись, что делает пометку. Врач продолжила.

— Образ может быть полезным. Как направление. Как цель, которую мы держим в голове, когда ведём машину. При этом если мы начинаем обвинять себя и окружающих, что они не настолько хороши, как мы задумали, то работает ли образ на пользу? Или приехав на машине в парк, мы начинаем расстраиваться, что он не похож на сочное зелёное пятно, которое мы видели на карте, а состоит из настоящих деревьев? С корой , с мелкими сучками?

Анна промолчала.

— У вас сейчас такой вид, будто вы смотрите вглубь себя, и ваш взгляд пробивается сквозь кривое серое стекло. Искажённый взгляд на мир — причина депрессии. Или её следствие — психологи пока не разобрались. А может, и то, и другое. Мне предстоит научить вас замечать, где реальность, а где уродливая картина, нарисованная хандрой. К счастью, техники были разработаны ещё в прошлом веке. Я предложу вам ряд упражнений, они простые, и где-то даже дурацкие. Но я…

— Мне кажется, — перебила её Анна, — что однажды в моей жизни появится человек. Мужчина. Он произнесёт заклинание и перенесёт меня в параллельную реальность. Где всё хорошо. Глупо, правда?

— Это не глупо.

— Вы так говорите только потому, что ваша работа — принимать меня. Вы не имеете права обесценивать чувства пациента. Верно?

Врач рассмеялась.

— Я смеюсь не над вами, — поспешила сказать она. — Просто ваш интеллект внезапно показал зубы, а я этого не ожидала. Но хорошо! Давайте договоримся: я не обесцениваю ваши чувства, а вы не обесцениваете мои слова. Я действительно не считаю ваши фантазии глупыми.

Терапевт выдвинула ящик стола и шумно в нём покопалась.

— Видите? У меня нет линейки, которая бы измеряла ум. Была, но потерялась. 

— Хм, а может ли психотерапевт так троллить клиента? Ладно, бог с вами.

— Ну, я воображаемый персонаж, если я буду возражать против выдумок, то перестану существовать. 

— То есть, к настоящему психотерапевту ты ещё не сходила? — спросила Ксю.

— Нет. Но у меня всё лучше и лучше получается беседовать с воображаемым.

— Ох, Ань. Ты такая умная. Но не там, где надо. Вот здесь — не надо. 

— Я долго представляла визит к психотерапевту, прежде чем решилась прийти, — сказала Анна терапевту, — Продумывала за вас целые монологи.

— Да? Надеюсь, не разочарую. Вдруг придуманный собеседник был остроумней. Или красивей.

— Запиши в левую колонку, — сказала Анна голосовому помощнику, — такой текст: «Тэа окажется плохим. Маньяком. Извращенцем. В его доме что-то прячется». В среднюю колонку запиши: «Предсказание будущего».

Анна замолчала.

— Записано, — сказал помощник,

— В правую колонку запиши: «Я скорее всего тревожусь попусту. Я знаю его давно. Он нормальный парень. Мои страхи это всего лишь симптом». В левую колонку запиши: «Я прожила последние десять лет зря. Я бездарная». В среднюю: «Отрицание позитивного». Нет, не «отрицание посетителя», а «отрицание позитивного». В правую… «На самом деле я… на самом деле я…». Покажи-ка мне резюме ещё раз.

— Благослови тебя бог, — сказал бомж. — До этого жила здесь девушка — никогда мне не подавала. 

— Тэа ничего не упоминал о другой девушке, — сказала Анна Лизе, — Стоп, нет, не так. Он чётко сказал, что никогда не жил с другой девушкой. С роботами ему общаться было проще, чем с людьми, поэтому с девушками у него было как с недокументированным кодом — редко и безрезультатно.

Лиза кивнула.

— С роботами им проще, чем с людьми, — сказала она.

— Я тут смотрела видео дебатов, — сказала мама. — Два психолога спорили: секс с роботами — это измена или мастурбация?

— И что решили?

— В смысле? — удивилась мама.

— Ну, они пришли к единому мнению?

— Нет. А разве должны были?

— Зачем тогда участвовать в дебатах?

— Чтобы покрасоваться. Разве нет? Мудаки.

— Мама!

— Что? В мои годы было модно материться. Это вы, молодёжь, от русских слов нос воротите. Перешли на многоэтажную вежливость. Всё ваши поэты с чипами в головах. Теперь разговариваешь с человеком и не понимаешь, то ли он в бешенстве, то ли просто вежливый. Твой брат вчера стукнулся большим пальцем правой ноги об тумбочку. Знаешь, что он сказал? Я даже повторить это не могу — не запомнила. Столько вежливых слов подряд в адрес тумбочки ещё никто не произносил.

— Мама, прости меня, пожалуйста, но всё же, будь любезна, расскажи, что ты думаешь?  Измена или мастурбация?

— Ну… во-первых, надо задать вопрос, насколько похож робот на человека? Это андроид или — скажем так — одна запчасть?

— Если у вас есть проблемы с доверием, — сказала психотерапевт, — то  здесь может быть только один совет: выбрать момент, когда вы оба будете спокойны, и всё проговорить. Ни в чём не обвиняйте его. И не шпионьте. Спросите прямо.

— Хорошо, — тихо сказала Анна, — это разумно. Наверное, так и сделаю.

— Ты мне лжёшь, — сказала Анна. Вытерла губы салфеткой, скомкала её и бросила на стол.

— Конечно, — сказал Тэа и отодвинул тарелку. — Лгу. В чём я тебе лгу? Уточни, пожалуйста.

— Ты преступник.

— Ах это? Да, конечно.

— И это не дом твоей бабушки.

— Да. И у меня никогда не было бабушки.

— Постой, ну что ты несёшь. У всех была бабушка. Две бабушки. Иначе как бы ты появился на свет?

— Чёрт. Ты опять меня раскусила.

— Зачем тебе нужен огромный дом? Что заперто вот в той кладовке? Нет, не в этой. Туда смотри. Возле кухни?

Тэа задумался.

— У каждого есть скелеты в шкафу, — осторожно сказал он.

— Хорошее начало. Только у тебя там не скелет, а…

— Ммм, кто у меня там?

— Давай, колись. Я всё про тебя знаю. Я за тобой шпионила.

— Так-так?

— Ты занимаешься роботами.

— Конечно, со школы.

— Но ты не говорил, какими.

— Я под подпиской.

— Ах, как удобно. 

— На самом деле не очень.

— Но зато романтично.

— Разве?

— Сложно тебе что ли? Не можешь изобразить, что у тебя тайная жизнь?

— Комнаты по-прежнему обставлены вещами его бабушки, рассказывала Анна Ксю, — Если бы дома не умели сами себя пылесосить и вытираться от пыли, то в зеркалах никто бы не отражался из-за наросшей паутины. А так — ощущение, что бабушка живёт в одной из спален, хотя она умерла несколько лет назад.

— Хорошо, что ты к нему таки переехала, — сказала Ксю. — Ну и ничего же страшного не случилось? Он нормальный? Не псих, не маньяк?

— Нет!

— И в кладовке никто не живёт?

— Нет. В смысле, я не заглядывала. Пока никто оттуда не выполз.

В дверь дома Тэа постучали.

— Здравствуйте? — спросила Анна.

Мужчина почему-то молчал.

— Извините, пожалуйста, я чем-то могу вам помочь, не так ли?

Мужчина ещё чуточку помолчал, что-то вспоминая, потом сказал:

— Эсъюду эрэм майнус мэйнэфэн майнус ар. Экзе.

У Анны в руках была чашка с недопитым кофе. Она поняла это, когда выронила её. Был звон и тёплая жидкость плеснула на пальцы ног. Но и звон, и ощущение влаги на пальцах были где-то далеко. Как будто в другой реальности.

Мужчина меж тем сделал шаг вглубь дома и внимательно посмотрел на Анну. Затем повторил заклинание.

— Я… вы… не… — сказала Анна.

— Это не она, — услышала Анна голос Тэа.

— А где? — спросил мужчина.

Анна пришла в себя. Она стояла в лужице кофе. Мужчина держал в руках потёртый планшет обыденного вида и рассеянно разглядывал её сквозь служебные очки, попутно считывая с них какой-то текст.

— Зайдите, пожалуйста, завтра, — сказал Тэа.

— Как завтра? Вызов на сегодня.

— Сегодня не получится, — сказал Тэа.

— Хорошо, не получится. Вызов оплатите — и ради бога.

— Окей.

Заклинатель кивнул, недовольно попрощался и вышел на улицу к ожидавшим его коллегам.

— Что это было? — спросила Анна. — Что он сказал? Ты знаешь, что это? Почему ты его прогнал?

— Он пытался тебя выключить, — медленно ответил Тэа.

— Что?

— Он думал, что ты робот. Сегодня я вызвал его, чтобы он забрал из этого дома старого робота. Но он приехал чуть раньше и застал тебя. И попытался тебя выключить. 

— А. Робота. Робота, с которым ты спишь?

Тэа не ответил и отвёл взгляд.

— Ясно, — сказала Анна. — Хорошо. Ты хочешь об этом поговорить?

— Не хочу. Но надо, видимо. Извини, что я…

— Нет, не извиняйся. Я на тебя не злюсь. Но надо прояснить несколько вещей. Этот робот… похож на женщину?

Тэа кивнул.

— На кого? Кого-то, кого я знаю?

Тэа растерялся.

— Это простой вопрос.

— Анна… ты знаешь, я тебе говорил… я влюблён в тебя очень давно.

— Можно не убеждать меня лишний раз. Не утруждай себя, будь любезен, прошу тебя нижайше.

— Нет, ты не понимаешь. Я делал этого робота… класса с десятого. Взломал школьные сервера и вытащил записи камер наблюдения. Медицинские записи… данные тренажёров из спортзала. Записи уроков. Все записи. Все. Веришь ли, я тогда в одиночку написал софт, который может взять данные и построить робота, чрезвычайно похожего на человека. Трюк в том, что один компьютер строит робота, а другой проверяет его на соответствие — совпадает ли, например, походка с той, что на записях. Если нет — регулируем и дополняем. И так в цикле, пока разница не становится меньше порога восприятия.  Потом голос — так ли он звучит, как на записях? Собственно… этот подход работает до сих пор. 

— Но если… — Анна сглотнула, — с десятого класса?

Тэа кивнул. 

— Это ты. Этот робот похож на тебя. Ну… тогдашнюю тебя. Мою одноклассницу.

Анна вздрогнула и посмотрела на дверь чулана. Они надолго замолчали.

— Всё это время? — спросила Анна, не оборачиваясь, — ты жил с ней?

— С копией — за неимением настоящей.

— Но почему ты?…

— Я подходил к тебе. Ты меня не замечала. Потом ты вышла замуж. Потом ты развелась. Когда я узнал об этом, я стал… попадаться тебе на глаза. Пока ты меня не увидела. В спортзале.

— Ну да. — задумчиво сказала Анна. — Что тебе ещё было делать в том спортзале, когда живёшь ты здесь, а работаешь на другом конце Москвы?

— Всё верно.

— А я… я была слишком занята собой, чтобы об этом думать.

— И…. я не смог выбросить этого робота. Просто не поднялась рука. Сперва выключил её… его… эту машину. Несколько раз активировал вечером, каждый раз думая, что вот ещё разок с ней поговорю и отправлю в багажник машины, чтобы утром увезти на склад. А вчера вызвал утилизаторов, чтобы не оставить себе выбора. Но они вот наткнулись на тебя.

Анна взяла бумажные полотенца и стала вытирать кофе с пола.

— Мой психотерапевт сказала мне, что когда люди начинают встречаться, они любят не столько другого, сколько образ, который успели за короткое время построить. У тебя был не только образ, но и хорошая копия. Меня. Лучшей версии меня.

— Лучшей?

— Конечно. Я была моложе. Я была…

— Ты помнишь мою школьную кличку? — Спросил Тэа.

Анна помотала головой.

— Меж тем, это была довольно обидная кличка. «Носок». И ох как ты любила меня поддевать. И эти бойз-бенды… Знаешь, ты тогда была очень милой, но слава богу всё же повзрослела. А я жил с… в какой-то момент не знал что делать: то ли отучить робота от всего этого подросткового мусора, то ли хранить её похожей на ту девочку…

— И что ты в итоге решил?

— В итоге я сделал две версии. Иногда загружал правдивую копию, иногда более дружелюбную.

— А сейчас какая включена?

Тэа растерялся.

— Ты же не хочешь…

— Хочу.

— Слушай, мне и так ужасно неловко.

— Это не про тебя. Не обижайся. Пожалуйста. Ну пожалуйста….

Тэа задумался. Потом сказал:

— Мне это не нравится, но я знаю, что ты не отстанешь.

Не добавив ничего, он поднялся по лестнице на второй этаж. И откуда-то из другой комнаты дал команду дому отпереть чулан.

Дверь медленно отворилась.



2140. Смотрят ли мёртвые кино

— Но ты станешь больше зарабатывать.

— Да.

Я согласился и замолчал.

— И твоя новая работа будет легальной.

— Будет.

Я снова замолчал. Я любил такую тактику: не спорить, а соглашаться с собеседником хоть в чём-нибудь и гнуть свою линию. Так люди меньше бесятся. А я не люблю бесить людей. Надо сказать, что твоя мама до конца своих дней так и не раскусила этот мой приём.

— И тебе не придётся ездить в офис по пробкам. 

— Не придётся.

— Но ты всё равно хочешь остаться на старой работе.

— Ага, хочу.

— Тебе угрожают?

— Нет.

— Но это всё из-за твоих противозаконных дел?

— Да. Нет. Не знаю.

Иная женщина уже бы сунула меня головой в кофеварку, прищемила пальцы тостером и потянулась за ножом, которым намазывала масло. Но твоя мама была, видимо, ангелом. И дала мне шанс объясниться. Бог его знает, как, но я выторговал у неё право на безрассудный поступок и остался рабочим в раю. Новая работа — тёплое местечко, которое предлагал мне её брат, — так и досталась другому, разумному человеку. А я продолжил работать техником в Голливуде.

— Всё дело в Голливуде?

— Да, дело в Голливуде.

— Но ты не продаёшь наркотики актёрам.

— О господи. Нет!

— Тогда объясни мне, пожалуйста, что ещё нелегального можно делать в Голливуде.

— Тебе нельзя этого знать.

— Это опасно?

Она была беременна — мы ждали на свет тебя — и я убедил её, что лишние подробности не пойдут на пользу нервам. Но она взяла с меня одно обещание. 

Обещание рассказать всё тебе, когда придёт время.

#

Надо сказать, я не обманывал: действительно, беременным женщинам лучше этого не видеть. Но тебе я бы устроил экскурсию, чтобы не тратиться на слова. Впрочем, не уверен, что моё рабочее место выглядит очень уж впечатляюще. Это длинные стеллажи с банками, красные моргающие светодиоды, провода,  провода и провода. Ещё провода. Запах, похожий на запах дешёвого соевого соуса. Зеленоватый свет. Брезгливое восхищение испытывают не все, а только те, кто знают, что в каждой банке лежит человеческий мозг.

Ты бы меня спросил: это действительно голливудская киностудия? Так снимают кино? Зачем ты сюда вообще устроился?

А я бы ответил, что устроился сюда именно потому, что хотел снимать кино. Да что там: рвался, болел и грезил. Я писал, распечатывал и рассылал сценарные заявки, совался на пробы, учился на режиссёра, потом на оператора, и — кажется — даже на костюмера. У меня ничего не получилось. Из таких неудачников многие остаются в Голливуде. Их имена можно видеть в длинном списке тех, кто потрудился над фильмом как осветитель, помощник костюмера, старший техник при втором консультанте одного из продюсеров.

Но моего имени даже в титрах не пишут.

Ясно почему: никто не афиширует факт, что киностудии держат у себя нелегальные фермы мозгов.

Есть сто двадцать способов смонтировать фильм. Из них сто девятнадцать будут хороши, а один окажется гениальным. Таким, что зрителя будет не оторвать от экрана. Небольшие изменения темпа, удачное попадание в долю, которое рождает особенно щекочущий испуг или особенно смешную интонацию. И как раз недавно монтировать научились просто блестяще.

Правда в том, что теперь делают это не люди, а нейрофермы. Компьютеры готовят тысячи вариантов монтажа, каждый вариант показывают тысячам мозгов. Считывают с них реакцию. Далее память мозгам стирают, и показывают новый вариант. Затем только остаётся выбрать тот, на который мозги лучше всего реагировали.

Можно, конечно, обучить компьютерную нейросеть. Но лучше взять готовую. Есть «железо», есть «софт». А есть плоть. Wetware. Плоть работает лучше, чем железо и софт вместе взятые. Особенно, если плоти много. У нас её много: тысячи мозгов, объединённых в одну ферму.

Я один из тех, кто обслуживает эту машину.

На этой воображаемой экскурсии по зеленоватой комнате ты бы меня спросил, не жалко ли мне мозги. Потому что все это спрашивают.

Я не знаю. Никто не знает, что они на самом деле чувствуют. Конечно, мы можем замерять реакции. Вот, допустим, в  фильме смешной момент — на экране побежали волнистые линии. Страшный момент — снова всплеск показателей, но в другой части спектра. Эти данные петабайтами сливаются на центральный сервер, на них натравливается матстатистика, которая извлекает из нейронного гула полезные данные. 

 Но осознают ли они то, что смотрят? Быть может, мы имеем дело только с бессознательными процессами? Сопереживают ли они по-настоящему, или мы лишь отслеживаем движение нервных импульсов по проторенным при жизни дорожкам? Есть ли у них всё ещё сознание в принципе? 

Я не знаю. Никто не знает. Извлечь мозг из черепа и поместить в питательную жидкость мы сумели. Подключить провода мы тоже сумели. И даже передать по этим проводам звук и изображение. Даже научились измерять восторг, страх, гнев, радость, сочувствие и отвращение. Не научились только возвращать мозг обратно в человека.

Пока не научились.

Мозги лежат на полках и надеются, что скоро вот-вот их вложат обратно в черепа новёхоньких искусственных тел и начнётся у них новая и вечная жизнь. Или не надеются. 

Я не знаю, в сознании ли они — в полном смысле этого слова. Но они точно не мертвы. Потому что мёртвые кино не смотрят. Что угодно — загробный мир, свет в конце тоннеля, рай, ад, ангелов с арфами, но не сто двадцать вариантов монтажа очередной голливудской муры. 

Так мертвы они или живы? — спросишь ты. Можно ли им сочувствовать? Я не знаю. Я не философ. Я вообще не особо задумывался над этим вопросом, пока однажды один мозг не засбоил.

#

 Его было жалко отключать, потому что это был хороший и новый мозг. Но держать дармоеда тоже нельзя: когда в ответ на обычную романтическую комедию мозг выдаёт зашкаливающие значения по тоске и радости одновременно — это нерабочая ситуация. Я проверил его на паре других фильмов и было сперва обрадовался тому, что он стабилизировался. Но на третьем случайно взятом — мозг снова начал верещать по трём каналам и сильно портить статистику.

А Голливуд же. Спешка, план, все взмыленные. Хорошо прошедший «ферму» фильм приносит в прокате денег больше раз в пятнадцать, чем любая добротная картина. В общем, с мозгами никто не церемонится. Тем более, что поставщики работают хорошо. Свежие актёры, свежие мозги, свежие тела — всего привозят много.

Но я был молод и энергичен. Я хотел быть не просто техником, а хорошим техником. И на свой страх и риск решил копнуть глубже. Копнул. И выяснил, что не зря. Мозг сбоил не хаотично: в его поведении просвечивала закономерность. Я построил графики эмоциональных выплесков и наложил их на текст сценария. И тут уже только слепой бы не заметил, что мозг возбуждается, когда на экране появляется некий актёр.

В целом это штатная реакция: одни актёры нравятся ферме больше, другие меньше. И судьба новичков в Голливуде тоже зависит от успеха у фермы. Однако никогда ещё у нас не было такой странной реакции на одного конкретного актёра — уже в те времена довольно известного.

Не стану называть тебе его имени. Пусть это будет, скажем, Леонардо Дауни Старший.

Итак, я был молод и дотошен. И очень любил кино. Я чувствовал себя причастным, понимаешь? Лучший момент в жизни человека — это когда в зале гаснет свет и начинаются вступительные титры. Я был частью тех, кто творил это волшебство. К тому же тайной его частью. Я был волшебником, владельцем роя магических пчёл. Пастухом, швыряющим своему стаду горсть кадров, которые разлетались как бабочки и взлетали обратно ко мне. Творцом, собирающим кадры в нужном порядке. Я был тем, на чьих плечах стояли таланты нескольких великих режиссёров. Я…

А может, мне просто стало жалко тот мозг.

И я рассказал эту историю Дауни. Просто отвёл его в угол, выбрав момент, когда он жевал энергетический батончик после съёмок. У нас среди техников было в порядке вещей подойти к актёру и попросить автограф.

Я подошёл. Так мол и так, мистер Дауни, люблю ваши фильмы, собираю сувениры, кстати вот какая история с фермой. Ну вы же в курсе, что за фермы такие: ваш близкий родственник спонсирует наше подразделение. Нет, я не намекаю на то, что вы карьерой обязаны родственникам. Я просто хотел рассказать…

Он изобразил на лице вежливое недоумение и дал понять, что хочет от меня избавиться. Я решил, что его не заинтересовал поклонник, живущий у меня в баночке. Но уже на следующий день Леонардо позвонил и назначил встречу у себя в особняке. 

Раньше киноактёры никогда не приглашали меня в гости, и когда я убирал телефон в карман, то заметил, что ладонь у меня скользкая от пота. Но поволноваться толком не удалось: меня вскоре вызвал один нервный тип из начальства и в спешке, потому что до конца рабочего дня оставалась только пара часов, выдал мне  новый уровень доступа к секретной информации. Я два года этого ждал и даже остался немного разочарован тем, как всё было организовано: постучали клавишами, заставили подписать три бумажки и отправили за дверь. Хоть бы чёрный крест дали поцеловать или кровью капнуть на договор. Но тем не менее.

#

Уровень C, который был у меня многие годы, предполагает, что ты работаешь с мозгами и знаешь про них только то, что это мозги.

Мой новый уровень B позволяет задавать некоторые вопросы. Например, откуда появился тот или иной мозг. Раньше такие вопросы было задавать запрещено, но версии-то у сотрудников, конечно, были.

 Кто-то твердил, что людей попросту убивают. Кто-то уверял, что мозги воруют из больниц. Но большинство склонялось к той хорошо обоснованной догадке, что мозги завещают ферме сами их обладатели. Из числа людей при смерти.

Смирившиеся со смертью завещают себя кремировать. Не совсем смирившиеся выбирают заморозку тела до лучших времён. Самые отчаянные попадают к нам. Такая крионика для тех, кто любит погорячее: зачем без дела лежать в холодильнике, когда можно бесплатно смотреть кино?

Были и другие версии. Крионика, говорили сведующие люди, — это не надёжно. Все знают, что размороженное мясо не такое вкусное, как свежее. Попробуйте испечь две котлеты и сравнить, сразу ощутите разницу. Кто знает, быть может, с мозгом произойдёт то же самое: люди будущего разморозят твои извилины, но хватит тебя только на то, чтобы печь эти самые котлеты, хоть при жизни ты был Стив Джобс. 

Однако появилась новая технология, точнее даже набор технологий, которые позволяли остановить старение. Стабилизация генома клеток, удлинение теломер. Я не стал глубоко вникать, потому что у новой технологии, как это всегда бывает, было два существенных недостатка.

Во-первых, это работало, да и по сей день работает только для тканей мозга.

Во-вторых, это дорого.

Есть ещё в-третьих, но можно остановиться на во-вторых. У меня лично таких денег нет. Вообще, мало у кого есть.

Хорошие новости в том, что хранение своего мозга можно отрабатывать этим самым мозгом.

В тот прекрасный день, когда люди изобрели бессмертие, оно оказалось настолько похожим на проституцию и наркоторговлю одновременно, что люди тут же спрятали бессмертие от греха подальше и с глаз долой. Дело в том, что те, кто хотят хранить свой мозг отдельно от увядшего тела, а также ежедневно получать дозу питательных веществ да ещё и редактировать повреждённую ДНК нейронов, вынуждены сдавать в аренду свои, простите, вычислительные мощности.

Эта версия всегда казалась мне самой убедительной. И сегодня выяснилось, что так оно и есть: всё новое и классное сперва достаётся тем, кто готов это оплатить. Либо деньгами, либо телом. Вот у нас на ферме — второе.

При этом никакая этическая комиссия ни при  каком законодательном органе не даст одобрения такому бизнесу, пока не убедится, что мозг не страдает, пока живёт у нас. Но убедительных свидетельств этому нет. Поэтому по документам у нас крионика. А может, склад запасных печеней для голливудских актёров. Мне не сообщали. Если ферму накроют — я просто сисадмин.

#

Это был первый и последний раз, когда я оказался дома у голливудской звезды. Наверное, стоило больше глазеть по сторонам, но в итоге я запомнил только то, что стулья и диваны были завалены мятой одеждой, как будто это был не дом, а один большой гардероб для очень спешащего человека.

Дверь была незаперта. Леонардо нашёлся посреди бардака. Он рассеяно пил апельсиновый сок из винного бокала и почему-то очень обрадовался, когда я вошёл.

— Я навёл справки! Мне рекомендовали вас как самого талантливого нейротехника на Западном побережье. Самого надёжного администратора фермы, гуру программирования, знатока нейросетей и человека, который спас от провала проекты самого Кёртиса!

Мне захотелось спрятаться под диван от смущения.

— А я, знаете, — продолжил Леонардо, — на днях пытался взбить коктейль блендером, но с техникой я… в общем, блендер от меня ушёл быстрее, чем первая жена. И кажется, производитель вчинит мне иск за жестокое обращение с продукцией.

Я рассмеялся, и неловкость прошла.

Леонардо налил мне вина и попытался завести разговор о футболе (ничего не вышло), потом об автомобилях (вышло неловко), а затем спросил, какое вино мне больше всего нравится.

— Эээ… Шираз… — ответил я, — кажется, Шираз.

Леонардо спрятал усмешку, и пробормотал под нос «Да хрен с ним». Поставил бокал прямо на пол, открыл ящик письменного стола и достал фотографию.

У него был младший брат. Когда тому было двадцать четыре, он — как и многие в именитой семье — начинал карьеру в Голливуде, но неизлечимо заболел. И захотел после смерти на ферму.

Леонардо клял тех, кто подкинул ему эту идею. Потому что никак не мог предположить, что мысль провести целую вечность в банке на полке, отсматривая полуготовые фильмы, покажется хоть кому-то привлекательной. Были варианты устроиться в элитный, как он называется, пансионат, где мозги не нагружают фильмами, а просто не дают им заскучать специальными развлекательными программами. Но молодой человек решил, что раз у него есть шанс послужить киноискусству, то он должен его использовать. Он верил, что у него хороший вкус. И раз на ферме вкус каждого мозга принимается во внимание, то о лучшем и мечтать не стоит. Тебя кормят, поят и позволяют тебе кривить нос! Считай, карьера честного и бескомпромиссного критика.

Наверное, он просто дурачился от отчаяния. А может, и нет. Факт в том, что в один прекрасный день он исчез. Видимо, чтобы ему не успели помешать. 

Леонардо показал мне его фотографию. И жалобно, с надеждой посмотрел на меня. Можно подумать, я мог узнать его брата среди моих подопечных! Все мозги похожи друг на друга. И ни один из мозгов не был похож на элегантного юношу на фотографии.

Но скорее всего Дауни был прав.

Мозг узнавал брата и невольно заходился в радости и тоске.

#

Как ты знаешь, Леонардо Дауни Старший сделал очень мощную карьеру. У него были деньги и влияние. Часть этих денег он потратил на то, чтобы тот мозг отключили от общей фермы. Теперь ему ставили только те фильмы, которые исчезнувший брат Леонардо любил при жизни. Фильмы мозгу очень нравились. 

Ещё мне поручили взять образец глиальных клеток этого мозга. Наверное, для анализа ДНК. Результаты мне никто не сообщал. Да и я не назвал бы себя доверенным лицом этого актёра. Мы практически не общались.

И мне нравилась моя работа. Теперь у меня был секретный подопечный (это по просьбе Дауни мне повысили доступ). А я был хранителем семейной тайны. И на этом мой рассказ подходил бы к концу, но как-то раз, спустя несколько дней после встречи с Дауни Старшим, я проснулся посреди ночи.

Стараясь не топать, чтобы не разбудить соседа по квартире, я прокрался на кухню, включил ноутбук и надел наушники. Сам не понимая, что ищу, я стал просматривать фильм за фильмом. В одном из них совсем молодой Леонардо играл пианиста, который, сидя за фортепиано, позволял пальцам беспорядочно бегать, пока не рождалась мелодия. Так и я сидел в тихой кухне, позволяя своей тревоге управлять пальцами, пока не набрёл на эпизод из триллера «Игры Манхеттена».

Персонаж, которого играет Леонардо, элегантным жестом допивает вино, ставит бокал на пол, говорит какую-то банальщину вроде «Ты хотела знать, как умирает любовь? Вот так» и начинает душить девушку. Крупный план ботинка, ступающего на бокал. Хруст бокала. Хруст какой-то косточки в теле бедной девушки. Безвольно обвисает рука. Конец эпизода. Показывают крыши Нью-Йорка.

Я пересмотрел эпизод. Потом ещё раз и ещё раз. Потом отправился в поисковые системы. 

Кухня постепенно наполнялась розовым светом, грузовик утренней почты прошуршал мимо дома, а я всё топтал клавиши.

Сонный сосед пришёл делать кофе, я улыбнулся ему и закрыл ноутбук.

— Что там у тебя? — спросил он.

— Да так, ничего, — ответил я.

И действительно, ничего. Что я знаю о Леонардо Дауни Старшем? Ничего. Какие есть у меня основания верить его истории о брате? Никаких. Какие у меня есть основания требовать у него доказательств? Никаких. Есть только смутная тревога.

Быть может, это вовсе не мозг его брата?

А чей тогда?

Быть может этот мозг знает что-то об актёре. Что-то опасное?

Так, запив тревогу утренним кофе, я пошёл на работу. День шёл своим чередом, а тревога нарастала. Я ходил вдоль полок с банками, которые помигивали мне светодиодами, и невольно косился на тот самый мозг. Как будто он мог мне что-то ответить. Я даже взобрался на стремянку, вытер пыль с банки и всмотрелся в зелёное стекло, как будто под ним мог быть написан ответ. 

Но только больше встревожился.

Знаешь, чем отличается тревога от страха? Боимся мы чего-то настоящего. Скажем, тигра, прыгнувшего из-за куста. А тревога направлена в будущее, в неизвестность. Её отец — неопределённость, а мать — наше воображение. Как справиться с тревогой? Надо превратить её в страх. Во что-то конкретное.

Так я и сделал. Заперся в своей комнате и стал распечатывать фотографии Леонардо Дауни Старшего, сделанные папарацци,  и развешивать их на пробковой доске в хронологическом порядке. 

Сплетни я тоже читал, но пропускал мимо ушей. Мне казалось, что фотографии скажут гораздо больше. Люблю это странное выражение лица человека, который не знает, что его фотографируют. Он тащит пакет из супермаркета, щурится от калифорнийского солнца и похож весь на выключенную лампочку.

Другое дело фотографии с ковровых дорожек. Там Леонардо — весь обаяние. Хорошо сидящий костюм, подобранный со вкусом галстук и прекрасная спутница. Я взял пять маркеров разного цвета и отметил на календаре периоды, в которые Леонардо появлялся на публике с разными спутницами. Потом навёл справки на Джулиану, Хлою, Оди, Кейт и ещё одну Джулиану. Три актрисы и одна подружка по старшей школе. Про Хлою ничего не было известно.

На ней я и застрял. Белобрысая девушка с короткой стрижкой и чуточку детским лицом. Ямочки на щеках. Ничего особенного, подумал я. Но что-то в ней есть, подумал я минутой позже. Сверился с жёлтой прессой: семь репортёров подтверждали, что в ней нет ничего особенного. Четырнадцать соглашались, что в ней что-то есть.

Один репортёр утверждал, что она из Техаса, но это была лишь легенда, чтобы никто не узнал, что она из Иллинойса, хотя все были в курсе, что она родилась во Флориде. Другой говорил, что это далёкая родственница Леонардо, и тот, якобы опасаясь скандала, твердит, что она знакомая по колледжу.

Последняя фотография, на которой они улыбаются репортёрам, датирована 25-м октября позапрошлого года. 28 октября того года к особняку Лео выезжал наряд полиции. Полиция это объяснила ложным вызовом.

Я распечатал заметку и приколол рядом с последней фотографией Хлои. В момент, когда кнопка воткнулась в доску, последняя капелька тревоги превратилась в страх.

Вот ещё одна версия, объясняющая и те противоречивые эмоции, которые испытывал мозг при виде Леонардо, и странный выезд полиции и внезапное исчезновение девушки. Это был мозг любовницы Леонардо. Которую он убил. Свидетельств у меня не было, но складывалось всё очень убедительно.

Я чувствовал себя, как человек, случайно набравший полный рот обжигающего кофе. Терпеть это было невозможно, выплёвывать кофе на руки и рубашку было опасно, а прилюдно — ещё и стыдно. Я метался в поисках раковины.

Раковиной стал Ви. 

#

Кто такой Ви? Ви всегда носил гавайскую рубашку и всегда был чуточку обдолбан. При этом никто никогда не видел, чтобы он что-то курил. Наверное, он просто был таким от природы. Ви работал литагентом для начинающих сценаристов, наркодилером для начинающих актёров и сутенёром для начинающих проституток.

Почему он имел дело только с начинающими? Может, потому что те, кто добился успеха, немедленно его бросали.

Как бы то ни было, Ви был тем, кто мне нужен. Все знали Ви, а Ви знал всех. Ещё Ви не задавал лишних вопросов. И что ещё более ценное: не давал лишних ответов. Один раз я застал его за изготовлением портрета Натали Портман из кокаина. На мой вопрос, зачем он это делает, Ви ответил, что не в его правилах мешать людям вредить себе. Этого ему не позволяет его религия. А когда я спросил, во что он верит, Ви ответил, что раз существует всемирная паутина, то это означает только одно: её создал всемирный паук. Всемирный паук — его бог. И его бог запрещает мешать людям заниматься саморазрушением.

Он был так серьёзен, что я заткнулся и больше ни о чём его не спрашивал.

Но когда настал мой черёд хотеть странного, я оценил удобство религии Ви. Если существует всемирный паук, то ты в его лапах, правильно? А если ещё не в лапах, то уже запутался в его нитях, верно? А если так — то смысл тебя спрашивать, откуда ты взялся и что задумал?

Так что я молча протянул ему фотографию.

— Бесполезно, — ответил Ви, — Девушка уже узнала, что такое тепло кожаного сидения Мерседеса. Она не будет ездить с тобой в автобусе.

— Да нет, я не за этим. Мне нужно найти её, чтобы… ну тут у меня есть один сценарий, для которого мне нужно…

Ви прервал меня жестом.

— Ищи по каталогам актёрских агентств.

— Она не актриса.

— Они все актрисы, — сказал Ви.

— Но в прессе она светилась только как спутница Дауни Старшего.

— Ну. Играла роль спутницы. Все они актрисы. И все мы актёры. И весь мир театр. 

— Погоди, что?

— Ну ещё не весь, — лениво пояснил Ви, — но дело к тому идёт: ты что, не видишь, как Голливуд пожирает мир? Что конкретно тебе непонятно? Девочку наняли изображать свежую пассию Лео. Дело было когда? Дай посмотрю… 

Ви покрутил в руках вырезку с фотографией и положил её в лужицу пива на барной стойке. 

— Дело было два года назад, аккурат перед выходом второй части «Ракурса X». Лео к тому времени уже что-то давно не изменял жене. В смысле, в прессе давно ничего не было по этому поводу. Ну вот: наделали фотографий якобы руками папарацци и запустили их в тираж одновременно с трейлером «Ракурса».

— Погоди, с каких это пор жёлтая пресса в сговоре с прокатчиками? 

— С тех пор, как ими владеют одни и те же корпорации.

— Значит, измена не была реальной?

— Посмотри на свою тарелку.

— Что? Зачем? Это просто чизбургер.

— Вот твой чизбургер реален, а остальное снято в Голливуде. Всё виртуально. Новую часть «Ракурса» должны были запускать с большой рекламной поддержкой от Гонконга до Вермонта. При таких тиражах нельзя пускать личную жизнь актёра на самотёк.

— Но если актриса играет не актрису, то она всё же актриса, но… — я почувствовал, что запутался.

— Запутался, да? — участливо спросил Ви. — В такие моменты ты ощущаешь Его великую паутину.

— И что же делать?

— А ты не дёргайся, либо дёргайся уже так, чтобы наверняка вырваться.

Я решил, что сегодня от Ви толку уже не будет: его явно занесло в иные миры.

— Но как же искать девушку? — в безнадёге спросил я.

— Ну ты же на ферме работаешь. Вашим лучше знать.

— В смысле?

— В смысле, снимки папарацци тоже проходят отсев на ферме. Никто не будет запускать унылые фотки в оборот.

— А девушка может быть полностью нарисованой?

Ви покосился на фотографию.

— Я бы не удивился.

— Так ты ничему не удивляешься!

— Верно. За бесплатно я не удивляюсь ничему, — кивнул Ви и вдруг заговорил трезвым голосом. — Слушай, я прекрасно понимаю, за кого меня держат. За психа. При этом никто не задумывается, почему я себя так веду. А веду я себя сообразно времени. А время такое, что всё, что мы видим, мы видим глазами видеокамер. Все видеосъёмки обработаны компьютерами, все диалоги сыграны по сценарию. А что не сыграно, то перемонтировано. Кем? Корпорациями. Зачем? Ради прибыли. А когда зарабатывают корпорации? Когда зритель испытывает удивление, восторг, испуг, радость, умиление, что там ещё… 

Ви защёлкал пальцами.

— Страх.

— Ну да, и страх тоже. Так почему ты хочешь, чтобы я удивлялся забесплатно? Корпорации превратили наше внимание в валюту. А я валюту бесплатно не раздаю.

Я не знал, что ещё спросить.

— Ви, ответь просто, ты веришь в бога?

— Только с похмелья.

#

После встречи с Ви я почувствовал себя поездом, сошедшим с рельсов. Впрочем, нет: я почувствовал себя поездом, который вдруг задумался: отчего он едет по рельсам, а не как-то иначе. И кто эти рельсы проложил? И куда они ведут? И кто переводит стрелки?

Рекламные щиты, поисковые подсказки, голоса автомобилей, мерцающие неоновые ценники, камеры видеонаблюдения, экраны. Мы уже привыкли к тому, что это единый разумный, говорящий с нами организм. Но я внезапно ощутил его вокруг себя. Кожей.

Виртуальный мир нависал над реальным, как густой туман, пришедший с моря на Лос-Анджелес. Этот туман породил и поглотил девушку с короткой стрижкой и ямочками на щеках. Этот туман скрывал от меня настоящее лицо Леонардо Дауни Старшего. Я хотел узнать правду — до зуда. Но как я мог с этим туманом воевать? Бить кулаками, хватать пальцами?

«Простите, вы не встречали такой милой девушки, белобрысой и с ямочками на щеках. Зачем? Да я вот тут подумал, жива ли она или её убил известный актёр…»

Ксанакс не решает проблем, но я решил подражать Ви: если мир накрыт туманом, то настала пора опустить голову в туман. По вечерам я запивал таблетку бокалом вина, открывал ноутбук и беспорядочно допрашивал поисковые системы на предмет личной жизни Лео, пока не ронял голову на клавиатуру.

На работе я привычными движениями водил мозги на выпас.   А между делом совал нос, куда не следует, пытаясь найти в истории наших заказов снимки девушек Лео. Это было противно. Я искал иголку в стоге сена. В стоге недавно трахались. Ещё я предчувствовал, что найденная иголка воткнётся мне в палец. 

И ещё я был под ксанаксом. Но к счастью, мозг умеет решать задачи без участия владельца.

На третий или четвёртый день мне приснился автомобиль со включенными противотуманными фарами.

А следующей ночью я проснулся с мыслью: «Если есть мозг, то должно быть и тело». Противотуманные фары освещают дорогу, потому что туман не касается земли, а нависает над ней. Точно. Земля. Если брат Леонардо не был выдумкой, то он должен быть похоронен. И если голливудские корпорации ещё не скупили Офис гражданских регистраций штата, то должен быть похоронен под своим именем. А если такой могилы не найдётся, то, возможно, найдётся могила девушки.

#

Подкупить смотрителя кладбища оказалось дешевле, чем я думал. Ещё я не ожидал такой готовности с его стороны. Он предложил мне изучить записи с камер видеонаблюдения: найти известного актёра на них — не проблема. Но я попросил объяснить мне, как найти могилу.

Искать пришлось минут двадцать. Я шагал по сыроватой земле сквозь реденький утренний туман. Имена на могилах — это печально. Но знаешь, что? Они не движутся и не уплывают, как имена в титрах. Я нашёл могилу брата Леонардо, прочитал его имя и закрыл глаза. Во мне боролись три чувства: обычное спокойствие, отупелое безразличие, вызванное ксанаксом, и стыд.

Стыдно было потому, что Леонардо говорил правду всё это время, но я ему не верил.

— Ну вот. Теперь вы убедились, — сказал кто-то позади меня.

Если бы не транквилизаторы, я бы подпрыгнул и бросился бежать. Но я только вздрогнул и вцепился пальцами во влажную ограду могилы. Это был голос Леонардо.

— Я виноват. Мог бы и сообразить, что человек из моей индустрии прекрасно осведомлён, о том как мало настоящих людей под слоем компьютерной графики. Мне надо было сразу дать вам что-то осязаемое в доказательство моих слов. Вы столь любезно заботитесь о моём брате, а я…

— Как вы узнали, что я?…

— Вы слишком громко ищете в интернете. Моя служба безопасности имеет программные маячки на сайтах и социальных сетях. Маячки отслеживают поведение тех, кто интересуется моей скромной персоной. Как говорит Ви, когда ты слишком долго вглядываешься в Гугл, Гугл начинает вглядываться в тебя. Есть психопаты, помешанные на знаменитостях. Они ищут совсем иначе, чем добросовестные журналисты из жёлтых изданий. А вы, Эдди… вы ищете, как медведь.

— Я… послушайте…

— Не надо извиняться. Я понимаю. Компьютеры превратили нас в лжецов. Кинематограф — великий обманщик. Но  обман хорош, только пока он на большом экране. А когда каждому из нас дали в руки по видеокамере, мы все принялись пудрить друг другу мозги. И это уже слишком. Это я вам говорю, как человек, который…

Лео надолго замолчал. Я мельком взглянул на него. Он был небрит и сердито щурил глаза. Пахло сырой землёй, и мне казалось, что у него сегодня такой одеколон, прекрасно подходящий и к тёмному плащу и к старомодной шляпе.

— Помните наш разговор у меня дома? — неохотно продолжил Леонардо. — Первое, что я сделал — это похвалил вас. А потом, чтобы снять неловкость, пошутил. Причём высмеял себя. Это я вас так к себе расположил. Манипулировал вами. А мог бы просто рассказать правду… Ну и вот, кажется, пришло время исправиться. В отличие от Ви, у которого все отношения — виртуальная валюта, вы заслуживаете простой честности. Простите меня.

Лео развернулся, чтобы уйти. 

— Стойте! — я догнал его и тронул за рукав.

— Значит, это действительно ваш брат? Это его могила? А его мозг…

Леонардо повернулся ко мне.

— А его мозг у вас на ферме. Это мы установили. Показать отчёт из генетической лаборатории?

— Нет, хорошо, я верю.

Леонардо посмотрел мимо меня на могилу.

— А здесь его тело. Знаете, смотрю на надгробные плиты и мне стыдно. Вот я отправляюсь в бессмертие, буду лежать и смотреть фильмы, пока не затошнит. И после того, как затошнит, тоже. В какой я буду компании? Актёров, бандитов, удачливых без меры риэлтеров. Банкиров, политиков. Ни одного приличного человека. Иногда подумываю выбрать другую компанию: пусть меня жрут черви, как сожрали Кубрика, Боуи и Хемингуэя. Они умерли, и у меня получится.

— Вам не интересно, что будет дальше? В будущем.

Леонардо пожал плечами и замычал.

— Эммм. Вот я смотрю, куда катится этот мир…. И боюсь, что… Вот проснусь в будущем, и не пойму, что проснулся. Мир докатится до того, что мы перестанем понимать, где реальность, а где голливудский ширпотреб. Взрывы, крики, ужимки, шуточки, стрельба, скрытая реклама. Я уже забыл, какого цвета волосы на самом деле у моей жены, так часто она их красит и перекрашивает. А ведь моя жена на фоне прочих ещё…

Леонардо замолчал.

— А что же с девушкой? — спросил я некстати.

— С какой девушкой?

— Хлоей. Она была? То есть, она жива? То есть…

Лео взял меня под руку.

— Идёмте.

— Куда? Что? — я совсем растерялся.

— Да не паникуйте вы. Идёмте, идёмте со мной. Я вас с ней познакомлю, чтобы вы не переживали. Кто знает, быть может, из вас выйдет прекрасная пара.

— Да нет, я не то, чтобы… я тут это…

— Честно, актриса она бездарная. Это хорошо. Если один из двоих не умеет толком притворяться, это прекрасная основа для долгих отношений. Говорю вам как человек счастливо женатый пятнадцать лет.

#

Примерно четверть века я ухаживал за фермой. Ходил на работу, носил комбинезон. Обновлял железо в стойках и софт на серверах. Не менялась только плоть. Ты рос. Я старел. Они нет. 

Одни люди изобрели бессмертие. Ну уж какое смогли. Другие его получили. Третьи остались смертными: у них не хватило денег, чтобы стать вторыми. Впрочем, должен же кто-то ухаживать за теми мозгами, которые ждут новых тел.

С отдельной тщательностью я заботился о мозге брата Дауни. Потом настал день, когда Леонардо попросил меня ещё об одной деликатной услуге. И я ему в очередной раз не отказал.

Вот они, смотри. Две банки рядом. Им показывают любимые фильмы: старая фантастика, Вуди Аллен, романтические комедии.

Им обоим нравится.

Я скоро пойду на пенсию. Ни капли не жалею, что всю жизнь продержался на одной работе. Я был киномехаником в раю: я заботился о двух душах, показывая им лучшее кино. Как можно бросить такую работу? Как можно не любить такую работу?

Леонардо звал меня с собой на полку. Я оценил его щедрость. Но вот какая незадача. У некоторых людей повышенная концентрация некоего белка в мозге, отчего в банке им не живётся. Мозг начинает умирать через несколько дней после отделения от тела. Анализы показали, что я как раз один из тех немногих, чьи мозги перенасыщены этим нехорошим белком.

Леонардо всё же хотелось меня красиво отблагодарить. Зная мою неудачливую судьбу, он взялся предлагать мне всякое. Затащить меня в большое кино на эпизодическую роль или хотя бы выразить благодарность в титрах. Я отказывался. Он не сдавался. Спрашивал, почему. Я отвечал: потому что мне это просто перестало быть нужным. Теперь я сам себе киномеханик.

И наконец мы придумали вот что. Мой мозг долго не проживёт, так? Но всё же можно извлечь его, поместить в банку, показать один фильм и усыпить.

И мы потратим деньги на короткий, но хороший фильм. Допустим, такой: я лежу в операционной, волнистая линия на мониторе драматически выпрямляется; прерывистый писк, обозначающий пульс, становится непрерывным — визгливым и тревожным. И тогда огни хирургической лампы превращаются в софиты, больничная палата становится декорацией, клиника становится павильоном, камера отъезжает назад, становится видно кресло режиссёра. Режиссёр — это я.

Режиссёр говорит: «Стоп, снято».

Далее идут титры, которые подтверждают, что режиссёр это я. И исполнитель главной роли тоже я. В роли второстепенной — Леонардо Дауни. И главное: я автор сценария. С этим можно спорить: мало что в моей жизни шло так, как я задумал. Но ведь в кино показывают только ключевые моменты, правильно? Для них я писал сценарий сам. Никто не снимает диалоги вроде таких:

— Тебе сколько ложек сахару? Две? Три?

— Две.

Все хотят видеть напряжённые сцены. Например:

— Значит, ты хочешь остаться на старой работе, — говорит белобрысая девушка (ракурс такой, что зрители сразу замечают ямочки на щеках).

— Хочу.

— Всё дело в Голливуде?

— Да, дело в Голливуде.

— Но ты не продаёшь наркотики актёрам.

— Нет.

— Объясни мне, пожалуйста, что ещё нелегального можно делать в Голливуде.

— Тебе нельзя этого знать. 

— Но ты расскажешь всё нашему сыну, когда он вырастет?

— Обязательно.

Осталось только назвать этот фильм. «Тайный киномеханик»? «Человек, который не лгал жене»? «Человек, который знал слишком много»? «Человек, который знал слишком много, но делал мало»? «Человек, который делал мало, но хорошо»?

Пока я жив, я успею что-нибудь придумать.


2184. Катя

— Нет. Забудь. Просто выброси из головы. Нет.

— Ты каждый раз так говоришь. Что бы я ни предложила.

— И я каждый раз прав.

Катя прищурилась. Ани понял, что сейчас она припомнит ему случай, когда он оказался неправ. А потом ещё один и ещё. У неё была хорошая память. И прекрасный ум. И с каждым днём она становилась всё умнее и умнее. Очень трудно управлять младшей сестрой, которая умнее тебя. Особенно Катей.

— Мы не будем угонять робота, — сказал Ани, постаравшись вложить в голос весь свой авторитет. Потом осёкся, посмотрел по сторонам — и повторил шёпотом:

— Мы не будем угонять робота! Ты с ума сошла? Хочешь под уголовную статью?

— Это не угон! — прошипела Катя в ответ. — В том-то и дело. Робот ничей!

— Такого не бывает!

— В прошлый раз ты говорил, что не бывает бесплатных покемонов. А я выиграла. Двух! А в позапрошлый…

— Это другое! Господи, как тебе объяснить… — Ани замялся — Бывают ещё бесплатные деньги. Нужно только банк ограбить. Как ты не понимаешь, одно дело спеть на конкурсе, а другое — угнать… Слушай, мы можем обсудить это не на людях?

— Нет, я специально позвала тебя сюда, чтобы ты не успел меня отговорить.

Ани подпрыгнул на стуле и стал озираться.

— Не верти ты головой! — прошипела Катя, — Да, он здесь.

— Ну ты… ты!! 

Он застыл, как заблудившийся человек на развилке коридора. У Кати загорелись глаза, будто она начала выигрывать в «Монополию».

— Дай объясню ещё раз. У них «перебит» заводской адрес. Это как машина с фальшивыми номерами.

— Фальшивыми номерами! — всплеснул руками Ани.

— Да погоди. Ведь не мы же подделываем номера. У робота уже перебит адрес. У него нет контактов хозяина. Он никогда не вернётся домой. У него есть только программа действий и команда подойти в условное место, где его должен встретить  владелец.

— Это зачем такое делают?

— Ну, скажем, человек покупает наркотики…

  У этого робота наркотики?!

— Я не знаю. Нет. Не в этом дело. Не перебивай. Допустим, робот покупает что-то запрещённое. Потом идёт в условное место. Хозяин робота приходит туда же. Если робота не поймали, и за ним нет слежки, то всё чисто. Робота можно подобрать. А если нечисто, то всегда можно сказать, что это не твой робот. Понимаешь? Номер-то перебит. Так вот, случается, что робота отправляют на задание, а хозяин потом не приходит на встречу. И робот выпадает из системы. Он не в розыске, потому что его никто не ищет. Хозяин не предъявит на него права, потому что права привязаны к номеру. Хозяин, быть может, скрывается. Или умер уже. Робот просто слоняется, пока не придёт в негодность. Но мы можем его подобрать.

— Так. Угу. Угу. Понятно. А малиновый берет ты напялила зачем? Чтобы нас легче было запомнить и опознать?

— Не слушаешь меня совсем? Я такую схему нашла…

— Ты правда думаешь, что первая до неё додумалась? Угонщики и противоугонщики не знают того, до чего дошла своим умом шестнадцатилетняя девочка?

— Эй. Я работаю во второй по величине…

— Я знаю, где ты работаешь!

— Потому что ты меня туда устроил! Твоё вонючее программирование и твои вонючие роботы. И твоё вонючее тестирование программного вонючего обеспечения.

— Ну что за выражения?

— Ой-ой, старший брат учит меня вежливости. Нельзя говорить «вонючий». Нужно говорить «мне кажется, у этого сырка истёк срок годности». Так вот, мне кажется, у твоего программирования истёк срок годности! И у тебя истёк срок годности. Я сижу в этой конторе, смотрю на вонючие базы данных вонючих роботов, и как только мне приходит в голову хорошая идея…

— Хорошая идея! — только и смог воскликнуть Ани.

— Да! Между прочим она мне приснилась, как Менделееву, — у Кати блеснули слёзы. — Послушай. Нужно сопоставить базу основной городской навигации с базой физических адресов, подключённых к маршрутизатору. Например, маршрутизатору, стоящему в этом Макдаке. Тогда мы получим список адресов, не зарегистрированных в городской системе. Right? А почему они не зарегистрированы? Потому что — ну как вариант — это перебитые незаконным образом номера. Если, конечно, исключить спецслужбы.

— Я уже потерял мысль. Ты тараторишь как плохая реклама. Скажи мне one thing only, пожалуйста. Доступ к этим базам… он у всех есть?

— У меня есть. — Катя сложила руки на груди.

— Нелегально, да?

— Легально. Шмегально. В твоей вонючей конторе каждая уборщица может получить доступ к чему угодно. Все клиентские данные лежат как на блюдечке. Кстати о блюдечках. Знаешь, что  роботы приносят в гостиничный номер Шейлы Джонсон?

— Это актриса?

— Актриса! Я тоже была бы актрисой, если бы ты меня не устроил в вонючий….

— Fine. — Ани поднялся. — Мы идём домой.

Катя тоже встала и облизала соль с пальцев.

— Я иду к роботу. Если вдруг что — в первую очередь найми для меня адвоката. Agreed?

Катя вышла из-за стола и направилась к столикам, стоящим у парапета. Ани посмотрел туда, но разглядеть сидящих ему мешало солнце, пробившееся в Макдональдс. Он увидел только силуэты.

— Постой, — он схватил сестру за рукав, — зачем тебе целый робот?

— Будет носить кофе в постель. Что за глупый вопрос?

— Мы не пьём кофе. Мы не можем позволить себе кофе.

— И не сможем позволить никогда, если ты продолжишь мной командовать.

— Тебе не хватает денег?

— Мне оставили в наследство только старшего брата, — сказала Катя. Тихо, но с какой-то странной злобой. Ани никогда не слышал от неё такой интонации. — Отпусти руку или я завизжу.

Ани знал, что она завизжит. Катя никогда не стеснялась. В кого она была такой? Родители, — Ани хорошо помнил времена, когда они ещё были живы, — удивлялись. Из всей семьи только Катя считала скромность качеством полезным, но необязательным — чем-то вроде подтяжек. Ани отпустил руку. Катя ушла к столикам у парапета.

Ани плюхнулся обратно на диванчик и стал краем глаза следить за сестрой.

Он снова почувствовал себя человеком, стоящим на развилке. Он больше не мог приказывать сестре. Он не мог её переспорить. Он не мог её уговорить. Куда бы он ни повернулся, за поворотом был пустой коридор, но не было его сестрёнки. По крайней мере прежней. Новая Катя говорила незнакомым голосом незнакомые слова. Управлять ей было не проще, чем машиной без автопилота. Любое неосторожное касание педали — и она взрыкивала, рвала с места и грозила врезаться в бетонную стену вместе с водителем.

«Найми адвоката, — подумал он, — Она свихнулась совсем. Что я скажу этому адвокату? Где я его возьму? Ещё немного и связывать меня с этой барышней будет только фамилия».

И имя, кстати. «Ани» — это старший брат по-японски. Это прозвище приклеила к нему Катя. Друзья вслед за ней тоже стали звать его «Ани». Потом и коллеги. И все остальные. Сам он иногда забывал, кто он на самом деле — Андрей или, может быть, Антон. Когда у тебя есть младшая сестра to take care of, а из сестры словно искры бьют, ты только и успеваешь, что заботиться о ней. И ты даже не успеваешь заметить, как она перекраивает тебя под себя, даёт тебе имя и привычку постоянно вставлять английские слова в речь. Он не противился — до тех пор пока Катя, пусть  брыкаясь и ругаясь, но шла намеченным путём. High school и первая работа. Если не замечать подростковой придури в плане мечты стать актрисой, она вставала на ноги. И пусть на ногах сапожки ядовито-зелёного цвета, это пройдёт с возрастом. Если, конечно, Катя благополучно переживёт подростковые годы…

Катя вернулась.

Ани подскочил.

— Ну что?

Катя была озадачена. Она села за стол, стала подбирать соль от жареной картошки пальцем и слизывать её, задумчиво глядя перед собой.

— Ну так что?

— Я инициировала вербальный контакт. В смысле поздоровалась. Он сидел один. Противоугонный алгоритмов у него не было, иначе бы он стал кричать, что позовёт полицию. Просто поздоровался в ответ. Я достала планшет и стала перебирать протоколы, по которым в него можно влезть…

Катя замолчала.

— Ну и? Влезла?...

— Нет, я не стала.

Катя выглядела смущённой и напряжённой, что редкость. Ани видел её такой только когда она просила его застегнуть молнию на спине.

— И? Почему? Let’s put it that way: или ты мне всё рассказываешь или я тебе не помощник.

— Он предложил мне пойти на пробы.

— Пробы?

— В киностудию. На кастинг. Сказал, что я красивая. У меня нестандартная внешность, как у Одри Хепбёрн — была такая актриса, ты не знаешь. У меня большой нос, но я красивая. Ещё сказал, у меня прекрасный вкус в одежде. И чудесный берет. Попросил стих прочитать.

— И ты, конечно, прочитала, — сказал Ани.

— М-м-м. Угу.

— С выражением.

— Угу.

— И ему понравилось.

— Угу. Очень.

— Так… то есть он не будет приносить мне кофе в постель  — это всё отменяется?

— Я подумала, что если я его угоню, то такой шанс пропадёт.

Ани снова почувствовал себя стоящим в конце коридора. На этот раз развилка была не самым страшным. Страшнее было то, что под ногами исчезал пол. Он падал, как в шахту лифта.

— Погоди, но что там с его физическим адресом или как это там?

— Он объяснил, прежде, чем я успела спросить.  Они прячут адреса, чтобы не платить взятки, и копы не могли штрафовать заказчиков. Приглашать на кастинг людей на улице незаконно в нашем округе, потому что так чиновники борются с производителями порно. 

— А это не порно?

— Ни в коем случае.

— Это его слова, да?

— Да. Но слушай, он выглядит… очень прилично.

— Ну конечно. При галстуке, небось?

— В шерстяном жилете. Элегантный.

— Ты туда не пойдёшь. Ты никуда не пойдёшь. На этот кастинг ты не пойдёшь. Ты пойдёшь туда только вместе со мной. 

Пока Катя была озадачена, он мог опережать её.

— Да ради бога, — сказала она, — робот назначил встречу в библиотеке. Сказал, что я могу взять с собой отца или брата.

#

На встречу никто не пришёл. Кто бы ни хотел произвести впечатление на девочку, назначив разговор в модном месте, он пренебрёг обещанием. Катя зря прихорашивалась, Ани зря нервничал. Оба зря ехали в центр города с окраины. Катя кусала губы и материлась — под нос. Каким-то образом Ани сумел отстоять это правило: никакой нецензурной брани. Катя то ли слушалась, то ли считала ругань не подходящей к образу молодой актрисы. Они ходили по библиотеке. Катя украдкой изучала посетителей и посыльных роботов. Ани изучал бумажные книги, вслух размышляя о том, что печатать буквы на срубленных и перемолотых в кашицу деревьях — варварство. 

— Таким же образом можно было сохранить традицию писать на телячьей коже.

— Кожа дорогая.

— Деревья тоже. Сколько деревьев у нас в городе? Пятнадцать?

— Шестнадцать. Ты тоже дерево. У тебя нет мыслей и чувств.

— Зато у меня есть талантливая сестра.

— Да.

— Которая умеет программировать. Она будет работать и делать карьеру. Потому что у неё очень, очень хорошо получается программировать.

— У меня всё хорошо получается. Out!

Они вышли на улицу. Ани почувствовал облегчение. Асфальт и гарь, поток прохожих. Простая цель — влиться в поток, спуститься в метро, следовать указателям. Это проще, чем управлять живым человеком. Ани любил улицы. Быть может, если бы на улицах всё ещё росли деревья, он любил бы их ещё больше.

— Мы сюда ещё вернёмся, — сказала Катя, — Мне кажется, я что-то заметила.

— Что?

#

Она сама не понимала, что именно. И решила об этом не думать, а просто легла спать. Во сне, как это обычно бывает, появился ответ: в библиотеке она узнала человека. Точнее не человека, а взгляд. То ли испуганный, то ли обиженный, как у кота, выскочившего из-под машины. Катя знала этого паренька. Он учился в параллельном классе и был не из тех, кто ходит читать книги. Он тоже кого-то ждал в библиотеке. Это точно.

Не вставая с постели, Катя ткнулась в коммуникатор.

— Оль? Помнишь такого? Ну такого, который смотрит вечно как этот. А, поняла, да? Как его? А почему так? А как на самом деле? Ладно, пока.

Мальчика звали Плёнкой. Конечно, у него было реальное имя, но по реальному имени можно раздобыть только официальные сведения. Полезные не более, чем номер вагона метро, в котором ты летишь. Зная же прозвище, можно собрать все школьные слухи.

— Прекрасно, — сказал Ани, — Теперь ты в отличной компании. Будущая известная актриса и молодой уголовник. Ищут робота-наркоторговца. Ищут-ищут никак не найдут.

— Найдут! Найдут! А с сарказмом говорят одни только старики. 

— Это тебе тоже робот рассказал?

— Да, робот. Школьный психолог. Он сказал, что сарказм — это насмешка. А насмешка — это обесценивание. А обесценивание — это защита. От чего ты защищаешься?

— Ох. Я не защищаюсь. Я защищаю. Тебя.

— От кого? От пропавшего робота?

— От какой-то мутной истории, в которую ты вляпаешься, как в лужу. С разбегу — как ты это любила делать в детстве.

— Угу. Ну ты-то всегда ведь будешь рядом со мной, да? Поднимешь и утешишь сестрёнку?

— Заметь, теперь ты говоришь с сарказмом. И нет. Твой сумасшедший робот теперь в каком-то другом Макдаке болтает с какой-то другой дурой. А ты можешь идти в библиотеку. После работы. И если что — звони. Но если хочешь совет…

— Не хочу.

— Сходи на кастинг. Любой кастинг, не обязательно этот.  Попробуйся на роль и успокойся.

  Спасибо, что разрешил.

— Опять сарказм. Счёт два-один. Зачем тебе именно этот робот? Он потерялся. Новые задачи ему давно никто не ставит. Значит он уже года два приглашает девушек на кастинг в один и тот же фильм. А фильм уже и сняли давно.

Катя обматерила брата шёпотом под нос.

— Я не знаю, зачем. Но я разберусь. 

— God bless you.

Ани поцеловал сестру в лоб. Катя поморщилась. Ани ушёл на работу, зная, что у этой истории не будет никакого продолжения и обрадованный тем, что Катя не нашла его спокойствие подозрительным. Он хотел, чтобы она распутала историю сама и небольно обожглась.

#

— Эй, Плёнка! Ты Плёнка? Привет.

— Я не отзываюсь на это слово.

— Уже отозвался.

— Ну да… Блин. Тебе чего?

— Ты ждёшь здесь робота. Расскажи про него.

Плёнка всегда отводил взгляд от собеседника, и глаза у него постоянно бегали, как будто к нему подбирался кто-то невидимый с хлыстом. Поэтому было трудно понять, напуган ли он или ведёт себя как обычно.

— Не расскажу. Что? Какого робота?

— Робота, который тебя сюда пригласил.

— Что? Иди ты. А тебе чего? Тебе зачем? Отстань.

— Да расслабься. Я ищу потерявшихся роботов. За вознаграждение. Подскажешь — с меня доля. Сто пятьдесят.

Плёнка поёрзал плечами и стрельнул взглядом по сторонам.

— Сто семьдесят, — сказала Катя.

— Не, он не потерялся, — сказал Плёнка.

— Ну мы это сможем проверить при помощи любого патрульного. Простой запрос с планшета — пробьём его номер по городской базе. И все дела. Идёт?

— Не надо патрульных, — тихо сказал Плёнка. — Ты не понимаешь.

— Я понимаю больше тебя. Я работаю на AndanteSoft, слышал, небось?

— Не. Не слышал. Вообще ничего не знаю. Никакого робота не видел. Иди отсюда.

Плёнка слегка замахнулся на Катю, сперва повернувшись спиной к камере видеонаблюдения.

— Не уйду. И попробуй только тронь. Я закричу. 

Катя говорила шёпотом, но в библиотеке уже начали оглядываться на подростков. Катя встала лицом к полке и сняла книгу. Камера слежения среагировала на это и повернулась глазом на Катю. Книги были дорогими. И хотя библиотеки были бесплатными, штраф за испорченную бумагу был гигантским. Сюда ходили либо успешные люди в возрасте, либо золотая молодёжь. Впрочем, золотая молодёжь крутилась в соседнем зале — пила кофе и флиртовала. Так или иначе, ни Катя, ни тем более Плёнка, не походили на золотую молодёжь. Катина одежда выдавала в ней девушку из спального района, которая никак не могла жить в старых кварталах центра города. Она могла только приехать сюда на метро. Плёнка, живший в том же районе, что и Катя, даже не пытался как-то скрыть своё происхождение, а потому смотрелся в интерьере библиотеки, как пластиковый пакет, занесённый ветром на веранду ресторана.

«Хоть бы постригся, — подумала Катя. — Или снял свою электронику пошарпанную. У него на лбу написано, что он одной ногой в подворотне, а другой в тюрьме».

Катя медленно перевела дух и решила пойти ва-банк.

— Это связно с той историей, — сказал она тихо, — с твоей младшей сестрой. Правильно?

Плёнка замер, сжал кулаки и подошёл к Кате вплотную. 

— Послушай, — выдохнул он. — Иди на хер очень быстро. Ясно тебе? Я не видел. Никакого. Робота.

— Зато я видел, — сказал кто-то очень отчётливо.

Катя и Плёнка вздрогнули и обернулись.

#

— Куда мы идём? — спросила Катя.

— Здесь, девочка, неподалёку есть заброшенный офис с большим уютным залом.

Катя сбавила шаг и посмотрела на Плёнку. Плёнка тоже явно не был в восторге и тоже замедлил ход.

— Не надо бояться, девочка. И ты, мальчик, не бойся.

— Сам ты мальчик, — буркнул Плёнка.

— Ну да, я мальчик, — добродушно согласился мальчик.

Пухлый молодой человек действительно выглядел совсем ребёнком, хотя навряд ли был сильно младше Кати. 

— Нас там много. Таких как ты, мальчик, и таких как ты, девочка.

— Это каких? — нахмурилась Катя. — Я одна такая.

— Выбранных.

— Может, избранных? — переспросила Катя.

— Может, — охотно согласился толстячок. — Мы пришли.

Офис действительно выглядел заброшенным и находился в глубине квартала. Катя напряглась. Затем, толком не успев понять, что делает, незаметно активировала очки и скрытными движениями дала команду отправить свои координаты Ани.

— Не надо бояться, — сказал мальчик, — Я тоже сперва боялся. А потом перестал. С вами будет так же.

Катя поняла, почему здание выглядит заброшенным: на кирпичах нарос мох. «Центр города, — подумала она. — Мы на набережной. От влаги растёт мох. Такого не бывает в спальных районах». Она снова почувствовала себя чужой — ущербной беднотой, зашедшей в красивое место, где живут красивые люди. Но вот уже сама судьба выталкивает её взашей — в загончик для придурковатой молодёжи.

Толстый мальчик уверенно проник через пожарный выход в здание. Катя и Плёнка переглянулись. Плёнка пожал плечами, и они пошли следом. Ребята миновали несколько коридоров и оказались в полутёмном зале с большими окнами и прекрасным видом на реку.

— Новички! — сказал кто-то.

Их обступили со всех сторон.

#

Как и предсказывал пухлый мальчик, Катя испугалась и даже сперва решила удрать, но быстро успокоилась. Встречавшие посмотрели на Катю и Плёнку, тихонько поздоровались и быстро разошлись по своим углам. Она встретилась взглядом с девушкой её возраста, одетой в простой джинсовый костюм. Девушка улыбнулась, приветливо кивнула и отвела взгляд, явно смущаясь Кати.

Молодёжь расположилась на офисных креслах и больших подушках на полу. Кто-то смотрел на новичков, а кто-то читал или тихо разговаривал.

Плёнка громко откашлялся и спросил:

— Кто здесь главный?

Публика явно растерялась. Толстый мальчик, который привёл Катю и Плёнку, сказал: 

— Среди нас главного, наверное нет, мальчик. Если и есть главный, то он пока не пришёл к нам… Вот вам сейчас Джо, наверное, объяснит.

К Кате подошёл мальчик со странным взглядом. Она решила, что он слепой.

— Ты очень красивая, — сказал Джо, — У тебя немного нелепая внешность. Большой нос, крупные зубы. Но ты красивая.

— У Джо странная манера говорить всё, что приходит голову, — пояснил толстый мальчик.

— Ты красивая, как Шейла Джонсон до третьей пластической операции на носу, — сказал Джо.

— Ещё Джо прекрасно разбирается в кино, — пояснил толстяк.

— Мы здесь что? — спросил Плёнка, — Мы здесь об кино разговаривать?

Джо повернулся к нему точно как слепой на звук.

— А зачем мы здесь? — спросил он.

Плёнка молчал, недоверчиво переводя взгляд с одного лица на другое.

— Тогда я расскажу, — сказал Джо. — Вот Сыр верно сказал: у меня есть странная манера говорить, что приходит в голову. Это такое дурное воспитание. Вообще я единственный сын очень богатых родителей. Это очень хреново, хотя мне никто не верит. Особенно хреново в Москве в последние полвека, когда житель Путилково зарабатывает за месяц столько, сколько стоит час парковки на Сивцев-Вражке. Я преувеличиваю, но не сильно. Ещё я очень люблю других людей. И тут я не преувеличиваю. Большие компании. Голоса. Шутки. Но у меня их не было. В коттеджном посёлке, где я вырос, мало людей и много изнеженных подонков. Я искал друзей. Школа, университет, клубы, группы по интересам. Но была одна проблема. Я не понимал, что эти люди ценят — меня или мои деньги. Я пытался скрывать, кто, я и откуда, но это только всё усложняло. Я пытался устраивать вечеринки за свой счёт, но не понимал — люди приходят ко мне или выпить бесплатно? А девушки? Я им нравлюсь? Я? Со своими яркими веснушками и странным взглядом? Со своей манерой нести всякую херню вслух? Или они хотят подцепить богатого? 

В конце-концов я просто стал платить общение. Стал говорить: пойдём ко мне, заплачу. Я богат и умею говорить про фильмы Копполы.

Но один раз я встретил робота. И этот робот сказал мне: «Прекрати покупать друзей». 

— Как он догадался? — спросила Катя.

Джо улыбнулся.

— Не знаю. Никто из нас не знает. Но каждому из нас он смог заглянуть в душу. Вот так я попал в библиотеку.

— Он назначил тебе встречу? — спросила Катя.

— И пообещал научить дружить. Но не явился. Сперва я подумал, что это розыгрыш. «Быть может, робот имел в виду, что ответ в книгах?» — подумал я. И я стал читать. Пока не встретил Аню. Аня ходила по библиотеке с потерянным видом. Так я понял, что я не один. И мы стали собираться вместе и приглашать в нашу компанию тех, кого робот отправлял в библиотеку.

— Но робот… вы видели его с тех пор?

— Нет. Каждый встречает его только один раз. Его нельзя найти и переспросить. Но можно воспользоваться шансом, который он тебе даёт.

— И что? И всё? — спросил Плёнка, — Вы тут встречаетесь типа в клубе?

— Да, это всё. — просто сказал Джо.

— Я верю, что это посланник свыше, — вдруг сказала одна девушка с нервным лицом, — Мы должны собраться, как осколки зеркала. Мы подходим друг к другу. Когда-нибудь мы сложимся во что-то прекрасное. В новую силу.

— А я верю, что Галя несёт религиозную чушь. — сказал Джо. — Робот, конечно, загадочный, что уж. Я даже не знаю, что думать. В высшие силы я не верю. Мне тут видится тонкий социальный инжиниринг. С чем трудно спорить — так это с тем, что каждый, пришедший в библиотеку, пришёл не от хорошей жизни. Мы… как это? Square pegs in round holes? Квадратные в круглом? Те, кто не подходит. Те, кого не устраивает этот мир. Те, кто хочет его менять. Но не знает, как. Робот находит нас и даёт толчок.

— Даёт нам веру, — сказала Галя.

— Ну хотя бы веру в себя, — примирительно сказал Джо.

Плёнка хмыкнул и сунул руки в карманы. Его явно не впечатлил рассказ Джо. Джо обратил на него свой полурасфокусированный взгляд.

— Плёнка, ну расскажи, — попросила Катя, — Ты-то не друзей искал, верно? Может, ребята помогут.

Плёнка отодвинулся и засунул руки в карманы ещё глубже, как будто у него попросили взаймы.

— Тогда я расскажу, — сказала Катя. — Плёнка не так давно… 

— Нет, — Джо поднял руку в сторону Катиного голоса, продолжая смотреть сквозь Плёнку, — У нас есть правило. Каждый рассказывает свою историю сам. Если хочет.

— Да чё. Слушайте. Она вон знает, — Плёнка показал подбородком на Катю, — В моей школе все знают. Два года назад… я украл у бати амфетамины. Нанюхался. Ну. Сел в машину батину. Захотел покататься. И задавил свою сестрёнку насмерть. За ворота выезжал пока. Вот. Судили. Дали условный. А на той неделе этот робот. Я у него мелочи хотел попросить. Ну знаете, подходишь к роботу, который явно, ну знаете…

— Нет, не знаем, — сказала Катя, — Sincerely we don’t.

— Ну который явно наркоту тащит. Кто в теме, тот заметит. И просишь у него рублей так… ну не сильно много. Если жмётся, то говоришь ему, что сдашь патрульному. И он точно даёт денег. Так вот. Я рта не успел открыть, а он…

Джо улыбнулся и поднял указательный палец, как человек, который слышит любимое место в песне.

— А он первый заговорил. Говорит, я, Игорь, знаю одного человека… Игорь это я, если что. Так меня зовут, то есть. Игорь это моё имя… Игорь меня звать…

— Мы поняли, — сказал Джо.

— И он меня по имени назвал. Знаю, говорит, одного полицейского, который торгует амфетаминами. Детям их продаёт. И подросткам. И сделать с ним ничего нельзя, потому что его начальство прикрывает. Ищу, говорит, неравнодушных людей. Тихо так говорит. В душу смотрит. И я понимаю, что знает он мою историю. И мне так…

Плёнка отвёл взгляд. Он смотрел мимо притихших ребят в окно, за которым текла серая река.

— И мне так стыдно стало. Да мне… я никогда себе не простил это всё. Но тут что-то… Как будто он сказал мне: «Почему ты живёшь, как жил до этого? Ходишь с теми же. Деньги сшибаешь. Сделай что-нибудь».

— И пригласил в библиотеку.

— Да вот. Только я не понимаю ни хрена пока. Думал, встречу тут… ну людей, которые.

Плёнка стал делать руками жесты, как будто рубил что-то ребром ладони.

— Что-то вроде деятельной организованной группы, — подсказал Джо,  — Или общественной организации. Или партии. Возможно, радикального толка.

— Во. Толка. Такого толка.

— Понятно. Интересно, — сказал Джо, — И ты видишь перед собой не тех людей, которые способны вывести на чистую воду криминальную тварь.

— Ну как бы… да.

— Что ж, от имени нашего собрания приношу извинения. Но призываю не торопиться с выводами. Быть может, кто-то сможет тебе помочь в твоей задаче. Поговори, послушай наши истории. А быть может, через некоторое время к нам из библиотеки придёт новый человек. Кто он будет? Человек с историей, похожей на твою? Или, скажем, журналист, уставший писать об одежде для кошек и решивший провести расследование серьёзной проблемы.

— Но этот полицейский. Наркоторговец. Где его теперь искать?

— Я верю, что это знак, — сказала Галя напевно. — Быть может, не было никакого торговца. Просто Посланник сообщил, что тебе, Игорь, не надо жить как прежде. Тебе ведь и хотелось посвятить себя чему-то большему. Верно?

Плёнка нервно повёл плечами. Поморгал и кивнул.

— Хорошо, — сказал Джо, — Катя?

Все перевели взгляды на Катю, и она заметила, что Плёнка выдохнул с явным облегчением.

— Катя, не хочешь рассказать свою историю? No pressure. Можно в другой раз.

— Да запросто. Только, боюсь, что на фоне истории Плёнки это будет довольно бледно. Хотя… если подумать, я чуть не… — Катя засмеялась — в общем, я собиралась заставить Посланника носить кофе в постель…

#

Через два дня Катя объявила, что уходит из дома жить в Приюте.

На выходе из офисного здания, которое ребята и называли Приютом, Катю встретил Ани. Они пошли пешком вдоль набережной. Катя пересказывала то, что услышала на встрече. Ани смотрел на серую воду Москвы-реки и бетон набережной.

— И как же они отреагировали на твой рассказ?

— Смеялись, когда я рассказывала, как хотела перепрошить Посланника. И в целом поддержали моё желание стать актрисой.

— И что ты думаешь?

— Я не знаю. Я думаю, что это хорошо? Разве нет? Когда ты сильно чего-то хочешь, тебе дают шанс. Судьба отправляет посланника. Разве не так обычно бывает?

Ани втянул воздух как сигаретный дым, выпустил облачко пара обратно в серый московский туман и сказал:

— Я ехал на работу и всё думал об этом твоём роботе. И о твоём школьном психологе. И вспомнил, что у меня есть друг детства, который работает как раз школьным психологом. Да, у богатых в школах работают люди.

— Какой же человек выдержит работать психологом?

— И не говори. Но им много платят. Так вот я попросил его совета, как управиться с сестрой-подростком. Рассказал и о роботе из Макдональдса. Так вот, у друга при школе есть актёрская студия. Он может тебя устроить. Говорит, очень перспективно.

Катя задумалась.

— Спасибо, нет. Пока нет.

— Ты больше не хочешь стать актрисой?

— Не хочу быть под твоим присмотром.

Ани ничего не ответил, и Кате показалось это странным. Обычно он не стеснялся зудеть по полчаса, подбирая то одни слова, то другие. А тут замолчал, словно человек, стоящий у сложного строительного робота с голосовым управлением и боящийся ляпнуть что-то, что пустит робота в разнос.

И утром воскресенья, когда Катя вытащила в коридор сумку с вещами, он посмотрел на неё обеспокоено, но кивнул.

— Школьного психолога с собой берёшь?

Школьный психолог был роботом в виде кошки. С ним можно было общаться на трудные темы. Информация обрабатывалась где-то на серверах министерства образования.

— Я ему обрезала доступ, чтобы не выдал, где я теперь живу.

— Разумно, — кивнул Ани.

— Это не сарказм?

— Нет. Рад за тебя. Самозащита — полезный навык.

Катя, привыкшая огрызаться, не знала, что сказать.

— Почему ты меня не останавливаешь?

— А от чего? Дома мне тебя не удержать. Ты уйдёшь, куда захочешь. Работу ты не бросаешь. А в остальном… Как мне тебя останавливать неизвестно от чего? Ты же не знаешь, что собираешься делать в этой жизни.

— Нет, знаю! — вспылила Катя.

— Да? И что же?

— Жить не так, как ты.

#

«У старого занудного брата есть одно преимущество — своя машина», — хотел съязвить Ани, но прикусил язык. 

— Как-то ты легко согласился меня отвезти, — с подозрением сказала Катя.

«Так хоть ты у меня будешь под присмотром. Знаю же, что иначе всё равно попрёшься сама или в компании с каким-нибудь типом» — подумал он.

— Ты у меня единственная сестра, — сказал Ани, не отрывая взгляда от дороги.

— Это уклончивый ответ.

— Учусь у тебя.

— Разве?

— Я полчаса назад спросил, неужели ни у кого из твоих новых друзей не нашлось машины? Ты что сказала?

— Я сказала «М-м-м. Хм-м-м». Это было уклончиво?

— Очень.

— Ну просто…

— Да я всё понимаю.

— Неужели?

— Смотри: Тебя только вторую очередь интересует, кто и зачем отправляет детей в библиотеку. В первую очередь ты поняла, что попала в компанию себе подобных и решила стать первой, лучшей и главной. 

— Да что ты?

— Да, я тебя знаю. Ты не будешь соперничать за лидерство, но точно перетянешь на себя внимание. Когда ты хотела быть актрисой, ты не хотела играть, ты хотела блистать. Так и сейчас: тебя слабо интересует загадка собрания, но ты собралась её разгадать первой. Чтобы твои друзья восхитились.

— М-м-м. Хм-м-м. А тебе самому не интересно, что это за робот, а, Зигмунд?

«Так я уже давно выяснил» — подумал Ани.

— Тебе надо научиться переводить разговор чуть более ловко, — сказал он вслух.

— Так тебе не интересно?

— Мне интересно, как ты вычислила, где его искать.

— Ага! То-то же.

— Ну так?

— Роботу нужно где-то подзаряжаться, так? А у меня был его RMAC-адрес — я его прочитала, когда мы встретили робота в Макдональдсе. Системы зарядки считывают адрес, прежде, чем выдавать ток. 

— Зачем?

— Ну как минимум, чтобы не раздавать электричество бесплатно.

— Значит, за робота кто-то платит?

— Не сейчас. Но когда-то, кто-то и сильно вперёд.

— А ты не задумывалась, почему этот район Московской области называют подмышкой?

— Вообще да, странноватое место он выбрал. Не понятно, что мешает подзаряжаться на любой станции в центре. Физический адрес — ничего не говорящий набор цифр. Хотя нет, понятно: все станции в городе — крупные сетевые, они следят, чтобы у них не заряжался кто попало. А в глуши есть небольшие частники, которые заряжают кого угодно, лишь бы платил. Но есть и минусы. Логи зарядок мелких станций иногда утекают в плохие руки. 

— Плохие руки? Погоди, как ты добыла логи этой заправки?

— Ну… нашла кой-каких ребят.

Ани вздохнул.

Катя помолчала, разглядывая чахлый кустарник, мелькавший за окном и стала размышлять вслух:

— Я всё пытаюсь понять, почему робот свёл меня и всех этих ребят вместе. Мы что, правда осколки чего-то целого? И если так, то что это за целое такое? Если это зеркало, как говорит Галя, то кто в нём отразится?

— И как, есть догадки?

— Пока нет. У каждого из нас много хороших качеств. Джо удивительно честный. Галя хорошо видит чужую боль. Оля хороший математик. Ну и так далее. Но пока — Катя показала, как пальцы сцепляются в замок — ничего не складывается.

«Как хорошо размышляет. Но делает одну ошибку. Буквально одну» — Ани прикусил язык.

#

Под Катиным каблучком хрустнул кусок штукатурки.

— Здравствуйте, Катя, — сказал робот, не поворачиваясь.

Он стоял спиной к входу и смотрел в окно. Из-под полы его дорогого шерстяного пиджака свисал провод. Катя и Ани нашли робота на третьем этаже заброшенного недостроя напротив Александровасильевского кладбища.

— Здравствуйте, — сказала Катя. — Как… ваши дела?

— Хорошо. Спасибо. Я прекрасно выгляжу и полон энергии.

Робот говорил с артистизмом, который Ани за всю жизнь ни разу не слышал от машины. Он терпеть не мог позёров, но робот сумел вложил в голос обезоруживающую самоиронию. У него получалось так умело, что Ани мгновенно понял, как этой машине удалось заморочить Кате голову во время короткого разговора в закусочной.

— А как ваши дела? Как ваша карьера? — робот чуть повернулся в сторону девушки.

— Вот как раз об этом я хотела поговорить. Вы пригласили меня на пробы…

— Пригласил, — улыбнулся робот.

— И не пришли на встречу.

— Вместо меня должен был прийти человек. Так полагается. Я надеюсь, он пришёл.

— Э-э-э. Не совсем так.

— Не совсем? Но пришёл?

— Я встретила кое-кого.

— Что ж, замечательно. Вам помогли с карьерой?

— Ну… строго говоря, да. Мы собираемся компанией. Мы — это те, кого вы пригласили в библиотеку. И среди этих ребят нашлись люди со связями.

Робот кивнул и улыбнулся.

— Вот и славно.

— Так и задумывалось?

Робот тихо рассмеялся вместо ответа. Ани сузил глаза и разглядывал машину. Катя тёрла ладони и переминалась.

— Вы… вы можете рассказать, кто ваш хозяин? И зачем вы отправляете людей в библиотеку?

— Нет. Извините, Катя. Я не знаю. Или, быть может, не имею возможности говорить.

— Но почему он скрывается от нас?

— Когда станете известной персоной, Катя, вы поймёте цену анонимности.

— Но…

— Подумайте, как это странно. В азиатских странах монахи, которые молятся десятилетиями, становятся знамениты. Они становятся моральными авторитетами. А мы, на Западе, ищем ответы на все вопросы… у кого? У артистов. Звёзд. Ходим за ними. Читаем о них. Изучаем их личную жизнь в микроскоп. Или я должен был сказать «в телескоп», раз уж речь о звёздах?

Робот улыбнулся. Ани покосился на Катю — Катя таяла. Робот чередовал мудрый тон с ироничным, то возвышаясь над собеседником, то приглашая посмеяться над собой. Как гонщик, нажимающий то одну педаль, то другую — плавно и виртуозно, направляя слова в самое сердце.

«Вот же» — подумал Ани.

— Но он что-то знает. Ваш владелец, — не сдавалась Катя. — Раз вмешивается в нашу жизнь.

— Быть может, он тоже только проводник?

— Вы хотели сказать, посланник?

— А вы как думаете?

— Я ничего не думаю, — вдруг сердито сказала Катя. — Но зуб даю, что выясню. Так и передайте своему хозяину.

— Он меня тоже просил вам кое-что передать.

— Мне? Он знал, что мы ещё встретимся?

— Конечно.

— Так что же?

— Буквально следующее: Делайте хорошую мину при плохой игре, выращивайте хорошую траву у себя во дворе, кладите хорошие дрова на свою траву, играйте только в стоящую свеч игру. Гонитесь за одним зайцем, а не за двумя, не перебегайте из огня в полымя. У семи нянек не ищите изъян, для хорошей травы не жалейте семян. Не лезьте в реку не зная брода, не позорьтесь на глазах у честного народа, стойте справа, проходите слева, но трава и дрова — это первое дело. Стройте дом и растите сына, не было гроша и не будет алтына, без труда рыбы нет, рыбы нет без пруда, без травы, однако, и рыба и труд ерунда. Написал ерунду — не руби топором, сделай сегодня, не откладывай на потом, посади траву поруби дрова, две головы лучше, но у тебя одна голова. На чужой вершок не разевай роток, не кради у Клары кораллы — получишь срок, не выгляди так, что в гроб кладут краше. Стой у шоссе. По нему придёт Саша.

Катя и Ани переглянулись.

— Вы не могли бы мне сбросить текст? — попросила Катя.

— Кхм, давай я расскажу тебе кое-что, — сказал Ани.

— Ты? Погоди.

— Да, я. Ты не понимаешь? Он может болтать до вечера и толком ничего не сказать. Я в отличие от него знаю, кто его хозяин.

—Ты?

Ани виновато улыбнулся. Их разговор прервали шаги.

— Вот они, здесь, — послышался голос.

— Серёга? Ты? — удивилась Катя.

— Привет, Кейти, — ответил молодой человек. Он был чуть постарше Ани и выглядел, как если бы кто-то пытался сделать копию старшего брата Кати, заменив каждую деталь на что-то более оскорбляющее глаз. Вместо аккуратной чёлки у него были дреды. Вместо чистой кожи — прыщи. Вместо глаженой рубашки — балахон. Вместо скромных очков — дорогая, но исцарапанная модель. То же самое проделали с выражением лица.

— Вы что здесь делаете?

— Мы подумали, что ты, наверное, не просто так пробиваешь номер по мутным базам и решили посмотреть, что это за номер такой, и что это за машина такая.

— Хорошая машина, — сказал очень высокий и лысый парень, появившийся за спиной у Серёги и улыбнулся. — Одета дорого. Но вроде не проститут.

— Разберёмся, — сказал Серёга.

— Что значит, разберёмся? — сказала Катя. —  Не лезь в мои дела!

Парень взглянул на Катю и тут же отвёл глаза.

— Не шуми, Кейти. Это теперь наше. Хорошо продадим — получишь долю. 

— Не смей! — взвизгнула Катя. В глазах её блеснули слёзы. Она взглянула на Ани. Лысый бугай тоже смерил Ани взглядом, и тому живо вспомнились школьные драки. Серёга и поморщился.

— Так, не вибрируйте, — сказал он. — И ты, Кэти, и ты, олень. Машина ваша внизу? Колёса прожжём. Будете орать — и вас прожжём.

— Я вызову полицию! — крикнула Катя.

Катя умела хорошо крикнуть. Парни замерли и переглянулись, но быстро пришли в себя.

— Ты головой ударилась? — спросил лысый с сочувствием.

Катя потупилась. Ани стал догадываться, что визит полиции обернётся проблемами не для парней, а для Кати.

Серёга неприятно хмыкнул и достал планшет. 

— Не смей! — тихо сказала Катя. — Это особенный робот. Он… нам… ты не должен его трогать.

— Я бы на вашем месте, — сказал робот, — послушал девушку.

Серёга глянул на робота и снова опустил взгляд в планшет, не придав значения.

— Я чужое имущество, и меня нельзя угонять. Это чревато.

Лысый бугай озабоченно посмотрел на Серёгу.

— Сколько раз я это слышал, — сказал Серёга лысому. — Не обращай внимания. Робот — обычный дроп. Все дропы пытаются отболтаться.

— Это опасно, молодые люди. Я предупреждаю, — тихо сказал робот.

Серёга, продолжал водить пальцем по планшету, не поднимая носа.

— Включи мозг! — сказал робот совершенно другим тоном. — Кто контролирует зарядки Северо-Запада?

— О! Это уже интересный разговор, — сказал Серёга. — Известно кто. Только не он тебя пасёт.

— Почём тебе знать?

Парни переглянулись.

Робот чуть поднял подбородок, и планшет Серёги пиликнул, видимо, приняв сообщение от робота.

— А я что говорил? — сказал Серёга и показал планшет приятелю. — Это дроп. Гасанова застрелили уже года два назад. После него был Чехов, но и Чеха тоже уже нет.

— Дропнули тебя и слились, — сказал он роботу. — Если бы не дропнули, твой хозяин договорился бы  с новым владельцем.

Планшет вылетел из рук Серёги — его выбила Катя. 

— Вот сука!

Катя отлетела от удара и скорчилась на полу.

Ани хотел броситься на Серёгу, но не успел сделать и шага: парень, который только что стоял на ногах, оказался лежащим на полу лицом вниз. Его рука была вывернута назад, а шея была придавлена ногой в кожаном ботинке — идеально чистом и дорогом. Робот стоял на человеке, выкручивая руку. Больше всего Ани перепугало изящество позы и лёгкость, с которой робот переместился на полтора метра. Кабель питания по-прежнему торчал из-под полы его пиджака, лишь слегка покачиваясь. Двумя пальцами левой руки робот элегантно держал очки лысого.

Катя, Ани и лысый переглянулись. Каждый прочитал в чужих глазах испуг. Роботы, бывало, поднимали руку на человека, но это случалось реже, чем авиакатастрофы, и по этому поводу всякий раз был жуткий шум в новостях. У Ани пересохло во рту. Он подумал, что если выбирать из авиакастрофы и робота, которого контролирует криминальная тварь, то он бы выбрал катастрофу. Раз он жив и стоит на земле, то это значит, что катастрофа кончилась. А робот — вот он: включен и двигается.

Серёга хрипел под ботинком.

Робот внимательно осмотрел комнату и сделал шаг назад. Парень отполз, потирая шею.

— Сергей, у меня к вам просьба, — робот вернулся к своей обычной манере. — Внесите мой номер в белый список на этой станции. За ваш счёт. Не то я вас убью.

— Не убьёшь, — прохрипел Серёга. — Тебя вычислят по камерам и выключат.

— Не спорь с ним, ты что. Успокойся, — сказал лысый.

— Катя, — сказал робот, — будьте любезны, отложите свой планшет в сторону.

Катя замерла и посмотрела на машину. Робот нежно улыбнулся ей. Катя отложила планшет. Девушка по-прежнему лежала на полу — вся в пыли и кусочках штукатурки.

— Подальше, — сказал робот. 

Катя отодвинула планшет.

— Ваш друг верно говорит, — сказал робот Серёге. — Не надо со мной спорить. Я могу убить человека и оставить сцену такой, что следствие придёт к выводу, что его убил другой человек.

Он оглядел ребят. 

— Или сделать так, что человек совершит самоубийство прямо перед камерами наблюдения, которыми вы мне грозите. Или убить человека, а потом спрятать труп. Или четыре трупа. Не проблема для этой глуши. Итак, мне нужен белый список, а также ваш…

Робот замер.

Катя с шумом выдохнула. Ани проследил за её взглядом и увидел, что Катя, высвободив ногу из шлёпанца, прижимала мизинец левой ноги к планшету.

Серёга матерно выругался.

 — Это что сейчас была за херня? — спросил лысый. — Как можно снять защиту от нападения на человека?

— Сам в первый раз вижу, — сказал Серёга. — Беспредел полный. В принципе можно, конечно. Но такое только производитель умеет. И спецслужбы. Может, это и есть спецслужбы…

Серёга посмотрел на Катю.

— Как ты так быстро?…

— Да я давно начала его ломать, — хрипло сказала Катя. — Несколько дней назад.

— А что сразу не сломала?

— Не твоё дело.

— Пойдём, — сказал Ани.

Брат с сестрой прошли мимо парней, не встречаясь с ними взглядом. Оказавшись на лестнице, они побежали вниз и выбежали к своему автомобилю. Ани дрожащими руками разблокировал автомобиль.

— Ну чего не садишься? — спросил он у Кати.

— Стой, — она завозилась с планшетом. — Открой багажник.

Ани послушался. Из здания быстрым шагом вышел робот. На его лице было пустое выражение, он проследовал к машине, шагнул в багажник и улёгся, подтянув ноги к подбородку.

— Катя! — сказал Ани.

#

Они выехали из «подмышки» с максимально разрешённой скоростью. Через полчаса Катя потребовала остановиться на обочине, чтобы умыться. Ани лил ей воду на руки из бутылки и наблюдал, как меняется лицо сестры. Вместо испуга — растерянность. Вместо растерянности — любопытство. 

— Это робот спецагента, да? Что ты знаешь? И откуда? — потребовала Катя, вытираясь носовым платком.

— Ну как ты думаешь, откуда?

Катя задумалась.

— Ты говорил про своего знакомого психолога. И упоминал, что рассказывал ему про робота, с которым я общалась в «Макдональдсе». Так?

— Всё верно.

— И  что он на это сказал?

— Он сказал «очень интересно» и обещал перезвонить.

— Ну, не томи. Перезвонил?

— Через час. Довольно возбуждённый. И рассказал мне о серийном убийце Николае Васильевиче Чигиринских. Его давно поймали. Но с 2170-го по 2173-й год он пытал, убивал и насиловал. 28 молодых людей и девушек. Минимум. Заманивал в свой дом или машину. Хитростью заставлял надевать наручники.

— Не понимаю. Как можно уговорить человека надеть наручники?

— Сам удивляюсь. Давай подумаем. Вот скажи, когда робот пригласил тебя на прослушивание, он дал тебе текст, который предстояло разучить?

— Да. Пьеса «Каштановый человечек».

— И?

Катя хмуро кивнула. 

— В ней по ходу дела арестовывают кое-кого.

— И этого кое-кого должна была играть ты?

— Угу.

— Ну вот, например.

— Погоди, ты хочешь сказать… Но зачем спецагенту… Или…

— Я пока ждал тебя у дверей твоего нового клуба единомышленников, читал статью про психологические манипуляции. Знаешь, когда человеком можно манипулировать?

— Когда он хочет стать актрисой? — огрызнулась Катя.

— Когда у человека есть психологическая уязвимость. Например — я цитирую энциклопедию — у него «низкая уверенность в себе».

— У меня низкая уверенность в тебе, — пробормотала Катя по инерции, но тихо.

— Такого можно соблазнить. Процитирую ещё. «Манипулятор использует очарование, похвалу, лесть или открыто поддерживает жертву, чтобы снизить её сопротивляемость и заслужить доверие и лояльность»

— А Плёнка?

— Это называется guilt trip. Его бы зацепили за чувство вины.

Катя замолчала. Она перебирала в памяти ребят, с которыми жила два последних дня, но они вдруг показались ей странными, будто она смотрела на них в перевёрнутый бинокль.

— The way I see it, — продолжил Ани, — Маньяк не рискует сам ходить на охоту. Он выпускает робота с фальшивым номером. Робот слушает разговоры, выискивает молодых людей. Доверчивых, зависимых, одиноких. Наивных. Самовлюблённых и падких на похвалу. Заводит будто бы случайный разговор. Ну или ждёт, пока заговорят с ним. Кидает наживку. Приводит в условное место. И там уже…

— Но убийцу поймали…

— А робота не стали искать. Кому он нужен. А сам убийца отказался выдавать его. Мне кажется, это такая мелкая месть. Робот остался бродить по городу и работать по старой программе.

Катя повернулась и посмотрела назад, будто хотела убедиться, что робот не выбрался из багажника и не сидит на заднем сидении.

— Чёрт. Не верю.

— Ты видела, что он вытворял. У меня один вопрос, куда смотрит полиция? Как можно было бросить поиски робота? Всё равно, что оставить ружьё или тесак на месте преступления. Но нашей полиции, видимо, плевать. Маньяка-то поймали. И ведь один из сбежавших мальчиков описывал робота с приятной внешностью в сером шерстяном жилете…

— Н-да… — сказала Катя, задумалась и добавила громко:

— Блядь!

Ани грустно улыбнулся.

— У тебя хорошо получается. Красивый звонкий голос. Как будто не мат, а колокольчики прозвенели.

— У меня всё хорошо получается, — хмуро отозвалась Катя,— кроме как разбираться в людях. То есть в роботах.

— Не переживай, научишься. Видишь, ты уже пошла правильным путём, только перепутала знак. Там, где надо было ставить минус, ты ставила плюс. Тебе нужно было изучать слабости ребят, а не их сильные стороны. Знаешь, что? Пожалуй, я разрешу тебе материться. Один раз в день. Под моим наблюдением.

— И ты всё время это знал? Почему мне не сказал?

— Хотел, чтобы ты сама догадалась. Каждая история, в которую ты вляпываешься, заканчивается занудной лекцией старшего брата. Я подумал, что для разнообразия надо дать тебе возможность раскопать всё самой. Раз уж маньяка нет, а есть только болтливая машина. Я только не учёл, что ты сама можешь притащить на хвосте бандитов.

Катя вздохнула.

— Слушай, а роботы интереснее, чем казались. Может, мне всё же остаться на этой работе? Если один робот смог одурачить два десятка молодых людей… Стой! Надо им сказать!

— Подумай. Уверена?

— Да что тут думать!

— У них вроде бы всё хорошо. Квадратные в круглом или как там они себя называют. Нашли друг друга. Собираются в зеркало. Ну прекрасно, пусть собираются в зеркало, лишь бы не вешались.

Катя ударила Ани.

— Ладно, ладно. Не буду язвить. Но мне и в правду их не жалко.

Катя ударила Ани ещё раз. Потом ещё и ещё. Потом расплакалась и уткнулась ему в плечо.

— Их могли бы убить. Каждого могли бы убить. Никто бы их не остановил, когда они шли в эту библиотеку. 

— Потому что ни у кого из них не было старшего брата.

— Угу.

— Который — заметь — каждый раз оказывается прав.

Катя ударила Ани.


2187. Сообщение

  Спасибо.

Виктор кивнул и пошёл дальше по переходу.

— Но вам придётся доплатить, — сказал вслед попрошайка.

Виктор сделал ещё несколько шагов по инерции, пока до него не дошёл смысл сказанного.

— Простите?

— Прощаю. Вы перевели мне сто пятьдесят рублей. Но с вас ещё двенадцать тысяч сто пятьдесят три.

Виктор хотел отвернуться и уйти, но нищий перехватил его взгляд. Это не был взгляд сумасшедшего.

— Столько я потратил на ваше лечение. Семь лет назад. В мае 2180-го.

— В мае 2180-го? — Виктор покопался в памяти. Дата определённо совпадала, но...

— Да, это странно и не имеет никакого смысла, — перебил его мысли нищий, — Давайте мы с вами выйдем из перехода, повернём направо, дойдём до кофейни «Эклер», сядем и я вам объясню. Это займёт 28 минут.

У нищего был экзоскелет на ногах. Виктор заметил это, а попрошайка заметил, что Виктор посмотрел на его ноги, и добавил:

— Я очень устал стоять.

— В чём подвох? Хотите продать мне страховку?

— Я не продавец. Я попрошайка. Вы дадите мне двенадцать тысяч с лишним и не получите ничего взамен. Кроме объяснений. Честное слово.

Виктор отвернулся и пошёл прочь.

— Эй, помедленнее! У вас-то ноги здоровые.

Чёрт знает почему, но Виктор замедлил ход, а потом и вовсе остановился, чтобы дать попрошайке себя догнать. Они пошли рядом. Виктор сказал:

— Да, в мае 2180-го я…

— Помолчите. Я думаю над первой фразой рассказа. Мне надо заинтриговать вас, чтобы вы высидели полчаса.

Виктор замолчал.

#

#

Кейс Виктора пришёл к нему на планшет во время обеденного перерыва. Кто-то заранее подчеркнул фразу «Общение с пациентом только через АИСТ».

«Что за издевательство? — подумал он. — диагностировать через секретаря? А оперировать будут через замочную скважину?»

Он отложил планшет и взял вилку.

— Извини, — сказал он, — что и требовалось доказать. Какой-то мутный идиотский случай направили именно ко мне. О чём я говорил? А, да. Подхожу к ним и разговор почему-то смолкает. Я удивился, но не придал значения. А потом понял, что они не хоккей обсуждали. «Счёт пятнадцать-двенадцать». Пятнадцать — это пятнадцать кейсов в мою пользу. Не нравится мне это. Я не скаковая лошадь. Посоветуешь что-нибудь?

Психиатр провёл пальцем по стакану, оставив след на запотевшем стекле.

— Посоветую, — ответил он. — Пригласи Катю на свидание. Только так, чтобы Кохнер не узнал. 

Серёжа вздрогнул.

— Эмм. Я вроде бы не про это спрашивал.

— Уверен? Ты просил совета. Что ещё можно посоветовать влюблённому?

— Я… эээ… не…

— Не морочь мне голову. Настал май месяц. Катя перестала надевать свитер, теперь она носит только блузку с юбкой. В апреле ты задерживал на ней взгляд на 20% дольше, чем на остальных. Теперь стал задерживать на 25% дольше.

— Что, правда? Ты натравил свои алгоритмы на моё поведение?

— Нет, я шучу. Но если серьёзно, все в офисе уже заметили, как вы на неё пялитесь, юноша.

— Ну нет, это ещё ничего не доказывает. Я просто…

— Просто любишь на неё смотреть? Просто находишь странные поводы заглянуть в техотдел? Просто ходишь по пять раз в час к кулеру, не набирая воды, чтобы встретиться с ней в коридоре?

— Нет, это я просто разминаю ноги. Перемещаю разные предметы с места на место.

— Да-да, а когда подаришь ей букет, скажешь, что просто решил переместить цветы с места на место. Так, прекрати кусать мои аргументы.

— Ась?

— Профессиональный сленг, — отмахнулся психиатр.— Сказать тебе, что происходит?

Серёжа не ответил. Психиатр заметил, что экзоскелет не даёт коллеге ёрзать на стуле, поэтому тот совершает странные мелкие движения, будто ёрзает внутри собственной кожи. Психиатр продолжил:

— Хорошо, не хочешь сводить Катю в кафе, своди меня в дельфинарий. Я тебе покажу тебя. Ты будешь выпрыгивать из воды, подбрасывать мячик носом и издавать весёлые звуки. У-и-и-и! У-и-и-и!

В столовой начали оглядываться, но психиатру было начхать.

— Ты достигатор, Серёжа. Почти гений в своём деле, но по жизни — достигатор. Тебя подкармливали рыбкой, когда ты высоко прыгал. Ты привык прыгать выше и выше. Не подумай, что я тебя презираю. Ни в коем. Я тобой восхищаюсь. Ты родился в своей этой Орловской области…

— В Оренбургской.

— Неважно. В дыре ты родился. С этим не будешь спорить? Вот и молодец. Ты учился лучше всех. Работал лучше всех. Заработал на чудесный роботизированный экзоскелет. Потом на переезд в Москву. Ещё раз молодец. Встал на ноги в обоих смыслах. Но тебе не надо повторять этот паттерн поведения с девушками.

— Не надо учиться и работать?

— Не надо прыгать выше всех и ждать, пока на тебя обратят внимание. Это работает в институте. Даже в нашей поликлинике. Но не в любви.

— Это очень интересное и экстравагантное предположение, — нашёлся  наконец Серёжа, — но экстравагантным предположениям требуются экстравагантные подтверждения. Все мы любим находить закономерности в сложных данных. И любим находить подтверждения догадкам. Но следует искать и опровержения.

— Прекрати кусать мои аргументы. Ведёшь себя, как щенок у ветеринара. Фу! Фу, кому сказал. Научный метод это хорошо, Серёжа, ну и применяй его в своей практике, — психиатр указал взглядом на Серёжин планшет. — Ты диагност, а я…

— Разве психиатр не обязан быть добросовестным в диагностике?

— Я с тобой говорю не как психиатр…

#

* * *

#

— Так, постойте, — сказал Виктор.

— Что-то не так? Плохое начало? — обеспокоился попрошайка.

— У меня уже кончается первая чашка кофе, а вы всё никак не дойдёте до моего кейса.

— Ну… я старался, чтобы было не хуже, чем в медицинском сериале. Загадочный медицинский случай. Любовная история. Офисные интриги. Все три линии в самом начале. Не получается?

— Не то, чтобы нет, но…

— Тогда возьмите себе ещё кофе и не жалуйтесь.

— А семь лет назад вы не были так сварливы.

— Я был молодой и у меня всё получалось. А сейчас меня уволили, я играю на гитаре в переходе. Жить можно, но согласитесь…

— Соглашаюсь.

— Вот и не перебивайте. Кстати, не забывайте, что я от вас прошу двенадцать тысяч с лишним. Мне надо вызвать должную степень симпатии, верно? Иначе вы откажетесь давать деньги, даже когда узнаете, за что.

— Ах вот как.

— Да, сидите, слушайте и начинайте симпатизировать.

Виктор растерянно почесал бровь и замолчал.

#

* * *

#

— … я с тобой говорю не как психиатр. А как любой нормальный взрослый человек, который не может спокойно смотреть, как влюблённый мучается. Так что пригласи Катю. Это раз. Позаботься о том, чтобы Кохнер не узнал. Это два. Отношения на работе, сам знаешь, не поощряются. А поскольку ты волей или неволей с Кохнером конкурируешь, он сможет использовать это против тебя. Кстати, по секрету, он сейчас вдруг засомневался, мужчина он или женщина.

— Кохнер?!

— Именно. Так что он не только опасный, но ещё и опасная.

— Но у него же щетина.

— Я тебя умоляю! Когда дойдёт до сокращения штатов, системы принятия решений не посмотрят на щетину. Всё, что касается Кати, лучше держать вне поля зрения камер. Так что прекрати шастать в техотдел, ради бога. Кстати, камеры видят, что мы с тобой в столовой, хотя обеденный перерыв кончился две минуты назад.

Психиатр смял салфетку и бросил её на тарелку. Виктор растерянно кивнул, медленно встал, тихо прошипев пневматикой на ногах, и направился к выходу, попутно открывая планшет. Психиатр пошёл с ним.

— Представь себе, Игорь Николаевич, что делается. Прислали пациента, которого нельзя опросить. Разговаривать только через электронного секретаря. Он, видите ли, слишком занят. Я не понимаю, за кого они нас держат? За врачей или автомехаников?

— Ха! Любопытно, — улыбнулся психиатр, — как же вы будете выкручиваться? То есть, я, конечно, хотел сказать: «Совсем охренели, сволочи».

#

* * *

— Да. Так и было. Я только что сменил должность к этому моменту. Припоминаю.

— Да заткнётесь вы или нет?

— Вы обещали вызывать у меня симпатию.

— Вот и не мешайте. Кстати, все имена изменены. Игорь Николаевич вовсе не Игорь Николаевич. Быть может, некоторые другие детали не соответствуют действительности.

— И пол Кохнера? И Катя?

— Без комментариев.

#

* * *

#

Пациент был, и его не было. Он сидел, раздетый до трусов. Его глаза скрывал шлем. Иногда он беззвучно шевелил губами, иногда чуть двигал головой. Работал. Отвлекать его было нельзя.

— Нет, ну они издеваются, — сказал Костя, — сказали, работодатель оплачивает его лечение. Но диагностика затягивается, и выделять время пациента для нас он «не готов».

— Затягивается? — спросил Серёжа.

— Первая линия не стала ставить диагноз, — сказала Наталья.

Серёжа углубился взглядом в данные. Костя посмотрел на пациента и скорчил рожу.

«Сидит, не совсем одет,

Мужчина тридцати трёх лет,

С виду здоровый, как лось,

Больше ничего узнать не удалось».

— Не смешно, — сказал Сергей, — и странно. Первая линия должна была направить его к Николаевичу. Чувак явно… он же не слышит нас? Ну и хорошо. Чувак явно не держит стресс на работе. Что у нас тут? Специалист высокого класса, недавно переставленный на руководящую должность. Бессонница, потливость, хроническая усталость, расстройство аппетита, сниженная работоспособность, эмоциональная волатильность. Я не понимаю, а что они ожидали? Что у него румянец появится?

— Есть тонкость, — пояснила Наталья, — пациент говорит, что симптомы беспокоили его и ранее, но усилились в последнее время. Есть предположение, что это соматическое заболевание, обострившееся вследствие стресса. Это раз.

— А во-вторых, — сказал Костя, — у них в корпорации вокруг каждого менеджера скачет три коуча. Два электронных и один живой. Сдувают пылинки с его извилин. В смысле, стресс-менеджмент у них построен хорошо. Здоровый человек должен держать в таких условиях нагрузку легко и непринуждённо.

— Но он не держит.

— Не держит.

Они посмотрели на пациента. Пациент не реагировал, живя своей жизнью внутри шлема.

— Наталья, я тебя цитирую: «пациент говорит, что симптомы беспокоили его и ранее», — сказал Серёжа.

— Так.

— Но он же не говорит!

— Его секретарь говорит. Спрашивай, что хочешь.   Можешь и кровь взять, если надо, вот тебе тело.

— Секретарь? АИ? Второго класса интеграции?

— Да. Не придерёшься. Вот смотри:

Наталья обратилась к своему планшету и спросила:

— Когда вы впервые обратили внимание на потливость?

— 2 октября 2178-го года, — ответил аккуратный нечеловеческий голос. — В дальнейшем избыточная перспирация была подтверждена на ежемесячном медицинском осмотре.

— Впечатляет, да? — сказал Костя. — Я впервые задумался, не посадить ли мне такого же к себе в череп. Помнит всё лучше человека. Обычно на приёме как? Спрашиваешь, когда кровь в моче появилась, а он мямлит: «ну… с полгодика назад».

— Это, конечно, сильно упрощает нам жизнь, — подумал вслух Серёжа, — но…

Он запнулся.

— Но что? — спросили его подчинённые хором.

— Мне надо подумать, — сказал Серёжа.

Коллеги переглянулись, слегка улыбаясь.

«Не нравится мне это, — подумал Сергей, — они смотрят на меня, как зрители на футболиста. Сейчас должен разбежаться, пнуть мяч и показать класс. Ещё одно очко в мою пользу и не в пользу моего босса. А ведь Кохнер сам отдал этот случай, посчитав его слишком сложным для себя как для специалиста. И слишком неоднозначным для систем принятия решений на первой линии диагностики, которую он — Кохнер — и выстроил. А ведь случай-то простой. Алгоритмы исключают соматику. Если это не соматика, то это психика. Чувака должны посадить на каталку и отвезти в кабинет к Андрею Николаевичу. Николаевич должен решить, что с ним не так. Поставить ему депрессивное расстройство, например. Или сказать: «Парень, у тебя повышенный невротизм. Не ходи на руководящую должность, сгоришь»

Сергей покопался в данных. Вот он, спазм протоков поджелудочной на фоне стресса. Классика. Ещё несколько месяцев такой жизни, и ферменты поджелудочной начнут переваривать саму поджелудочную. У здорового лося начнётся панкреатит и всё — строгая диета, пакет лекарств, никаких командировок в Юго-восточную Азию. Карьерный рост пациента застаивается так же, как ферменты в спазмированном протоке.

Но Кохнер не торопится делать вывод. Почему? Думай, Серёжа. 

Он прикрыл глаза и стал вертеть ситуацию, как трёхмерную модель лабиринта в редакторе. Это не помогло. Тогда он представил, будто смотрит на лабиринт сверху вниз. Внизу остался пациент, его болезнь и его карьера. Наверху оказались корпорация и Кохнер. Кохнер не торопится диагностировать психическое расстройство. Ага, быть может, цепочка такая: это невыгодно корпорации. Она будет вынуждена убрать человека с должности. Если бы, скажем, у него нашли проблему с щитовидкой, то появились бы понятные горизонты планирования в плане лечения. А с каким-нибудь рекуррентным депрессивным расстройством риски падения работоспособности резко повышаются. Теперь чувак совершенно ненадёжная лошадка. Да, но Кохнер при чём? А что если существует ещё одна метрика эффективности работы корпорации с клиникой? Скажем, сколько пациентов мы можем «вытянуть» в область менее трудноизлечимых болезней?

Получается, Кохнер, хочет отдать это дело мне, чтобы я приговорил менеджера. По сути — прервал его карьеру. Тогда при сокращении штатов Кохнер будет выглядеть как более выгодный сотрудник: по статистике его пациенты более здоровы.

Серёжа открыл глаза. Команда всё ещё смотрела на него с обожанием. Он отвёл взгляд на пациента. Серёже захотелось сорвать с него шлем и заглянуть в глаза. Сам-то чувак что хочет? Карьеры? Или спокойствия и здоровой поджелудочной?

Видимо, карьеры. Иначе, не будь дурак, уже бы ушёл с должности, на которой «выгорает». Ну и что с ним делать?

Серёжа решил, что не будет отбивать мяч, а немного побегает по полю с командой.

— Давайте посмотрим внимательно на органику. Ставлю сто долларов на гипоплазию правой позвоночной артерии.

— Да ладно! — сказал Костя, — Гонишь.

Наталья должна была цокнуть языком и сделать Косте выговор, но вместо этого сказала:

— По рукам!

#

#

Катя закрыла зонт и подставила ладонь, чтобы поймать последние капли дождя.

— Так что, Серёжа, учти, я делаю роботов, которые вас заменят. Ничего личного. Я вовсе не хочу, чтобы вас выгоняли из клиники на мороз. Вы мне нравитесь.

— Ты… — Сергей не смог взглянуть ей в глаза и ответил не Кате, а куда-то в пол, — ты тоже мне нравишься.

#

* * *

#

— Стоп! Стоп! — запротестовал Виктор, — не хочу это слушать. Давайте обратно к моему кейсу.

— А как же лирическая линия?

— Зачем она здесь?

— Героем должно что-то двигать. На начальство он плевать хотел. Но, быть может, ему хотелось впечатлить девушку. А может, и нет. Учтите, что если бы он просто аккуратно делал свою работу, то спихнул бы кейс психиатру, и всё тут. 

— Ладно. Но это последняя, — сказал Виктор, показав на чашку с кофе, о которую грел пальцы попрошайка, — по крайней мере за мой счёт.

#

* * *

#

Он коснулся Катиных губ на «Маяковской» и оторвался от них только на станции «Театральная». Быть может, поезд останавливался на «Тверской», а может, и нет — этого он не заметил, потому что сознание было поглощено поцелуем. Красивая девушка в смешном берете ответила на его поцелуй, и теперь, всякий раз глядя на схему метро он будет сомневаться — а существовала ли в 2180-м году станция «Тверская»? Или она исчезла на время поцелуя, чтобы не мешать?

#

* * *

— Вы издеваетесь? — спросил Виктор, — Давайте без подробностей.

#

* * *

#

— Как ему можно помочь? — спросила Катя.

— Отдать Николаевичу на психотерапию, — сказал Серёжа, — и назначить антидепрессанты. Месяца через три будет в норме.

— Но это убьёт его карьеру.

— Думаю, да. Ну не убьёт, но в большие начальники он вряд ли теперь пробьётся.

— Жалко.

— Тебе его жалко? Мне нет.

— Это ещё почему? — Катя нахмурилась.

Серёжа пожал плечами.

— Это жизнь. Кто-то может, кто-то нет. Это эволюция. Кто-то выживает, кто-то нет. Это конкуренция. Кто-то приходит первым, кто-то вторым.

Катя нахмурилась ещё больше.

— И потом, — продолжил Серёжа, — я дарвинист. Кто я, чтобы спорить с эволюцией? Она выглядит жестоко, бесчеловечно, но она и создала человека! И его мозг!

— Юный пылкий дарвинист. А если бы ты оказался на его месте? Тебе бы хотелось помощи?

— Было бы здорово спросить об этом его, правда? Но как ты думаешь, я бывал когда-нибудь на его месте?

Катя скользнула взглядом по его ногам.

— Бывал. И тебе помогали.

— Не знаю, не знаю. Родители больше интересовались этиловым спиртом и его эффектами на мозг, чем спинальной мышечной атрофией и её эффектами на сына. Учителя? Делали всё по регламенту, и не более того.

— Общество дало тебе протезы и экзоскелет.

— Общество мне их продало. За деньги. Помощи от государства я бы ждал до сих пор. То, что я устроился в хороший офис в Москве — результат того, что я сидел над учебниками как приклеенный. И не сдавался.

Катя о чём-то задумалась.

— Не хмурься так, — сказал Сергей, — тебе не идёт.

Катя цокнула языком.

— Ты как мой брат. Он тоже ворчит, когда я выгляжу не как довольная жизнью идиотка. Не хмурься, Катя. Не горбись, Катя. Не спорь, Катя. Программируй, Катя. Fuck you both!

Серёжа вздрогнул и задумался над первым словом её ругательства. Слово было грубое, но Серёже захотелось развить тему.

— Не понимаю, — сказала Катя. — Ты не сдавался. А он начал сдаваться. Почему?

— Он не сдавался. Ему бы коучи не дали. Выглядит так, как будто его тело начало сдаваться. 

— Тело?

— Ну глубинные отделы мозга. Машина, которая управляет, например, пищеварением, не спрашивая нас. Не можем же мы сказать телу «Не потей».

— Но как так получилось?

Серёжа развёл руками.

Катя больно ткнула его локтем.

— Думай!

— Эй! Я не психолог. Спроси Николаевича, он тебе расскажет про дельфинов.

— Про каких дельфинов?

Серёжа сменил тему.

#

Николаевич оглядел пациента и хмыкнул. Рабочий день давно закончился, и в комнате приглушили свет. Пациент оставался в клинике, на нём по-прежнему был шлем, и он продолжал работать.

— Сидит, сложив ручки, как Мона Лиза, — добродушно сказал Николаевич, — красота какая! Ну как ты ему поможешь? При всём желании… Психотерапия через секретаря? Если я его спрошу про отношения с женой, он ответит?

Серёжа отрицательно помотал головой.

— А если? Хмм… Что он скажет, если его спросить, как он относится к своему работодателю, который засунул ему в зад дизельный двигатель и жмёт на педаль?

— А мы спрашивали. Он дал неожиданно вменяемый ответ. Так мол и так: если компания хочет опережать рынок, то нельзя множить уровни руководства. Но у гендиректора может быть только сто человек в подчинении. Сто первого можно нанять, но придётся уволить кого-то из ста. Поэтому на втором уровне руководства компанией может расти только нагрузка, а не штат.

— А он-то сам как к этому относится? Чушь какая: у ИИ полный доступ к памяти человека, а ни на один человеческий вопрос он ответить не может.

— А что бы ты спросил?

Николаевич пожал плечами.

— Про детство бы начал спрашивать. Выученные паттерны поискал. Я ж не коуч, я лезу куда поглубже. Первая версия — детская травма. Впрочем, чего гадать? Мой совет: назначь ему какой-нибудь древний препарат максимально широкого действия. Якобы от органического повреждения мозга. А там, глядишь, сработает как нейролептик.

— Органическое повреждение ещё нужно подтвердить. А на сканах всё чисто.

Оба замолчали. Сергей крутил ситуацию в голове. Николаевич просто смотрел на мигающие индикаторы шлема как на новогоднюю ёлку.

— АИСТ? — спросил Сергей. — Скажите, пожалуйста, у вас, то есть у Виктора, были травмы головы?

— Обращений по этому поводу к медикам не зарегистрировано, — ответил аккуратный голос.

— Он бился головой о стены или углы?

— 23 мая 2178 года, 14 октября 2176 года, 3 мая 2175 года…

— Стоп! Не так. Виктора когда-нибудь били по голове другие люди?

— 2157-й год. Осень. Более точную дату установить невозможно.

Врачи переглянулись. 

— Ему было 10 лет, — сказал Сергей. — Кто его бил?

— Одноклассник Виктора.

— Сколько было ударов? Десятки?

— Сотни.

— Осень 2157-го? Как долго?

— Несколько месяцев.

— Он бил в ответ?

— Нет.

— Почему?

— Ваш вопрос выходит за ограничения доступа к памяти.

Сергей посмотрел на психиатра. Психиатр развёл руками. 

— Много кого били в школе. Не у всех это стало травмой. Что он сам-то чувствует?

— Ладно, нам хватило. Давай пойдём домой, Андрей Николаевич. У пациента вот-вот кончится рабочий день, он снимет шлем и не надо, чтобы его видели, беседующим с психиатром.

— Да уж, — согласился Николаевич, — никому не надо.

Они поторопились выйти из комнаты.

— Но на рабочую модель это тянет?

— Ага, — мстительно сказал психиатр, — дельфины его не устроили, значит? А теперь он хочет, чтобы я вилами на воде написал ненаучную гипотезу?

— Так тянет?

— Ну тянет, что я могу сказать. Если тебя бьют, а ты привык втягивать голову, то вполне можешь поступать так всю жизнь. И на переговорах тоже. Так что сходится.

— И что можно сделать?

Николаевич фыркнул.

— Смотря кому. Мне — пойти домой пить пиво. Тебе — пойти к своей возлюбленной. Нашему пациенту — продолжать гореть в электронном аду.

— Ты злой.

— Да, я злой. Но не на него и не на тебя. А на время, в котором пациент не может посмотреть в глаза доктору.

Они спустились в метро и распрощались. Каждый поехал в свою сторону. Сергей подумал, как будет пересказывать это Кате, и вспомнил свои слова об эволюции. Окей, в этом случае виновата не эволюция. Он подумал о том, что выудил из памяти Виктора. Что за гад его избивал в школе? Зачем? Сергей и сам, конечно, натерпелся всякого, но он был мальчиком в инвалидной коляске. Его изредка дразнили, но не избивали месяцами.

У Сергея сжались кулаки.

#

* * *

#

Виктор отвёл взгляд от попрошайки. Он смотрел на блюдце, на чашку, на пакетик с сахаром, на круглый кофейный отпечаток на салфетке.

— Ну что ж, — нищий потёр ладони, — время почти истекло. И вы меня спросите: «А где же, Сергей, в этой истории деньги?».

Виктор молчал.

— Ну хорошо, — продолжил нищий весело, но без насмешки, — продолжим. Вот-вот в этой истории появятся деньги, но сперва… сперва будет голая девушка!

#

* * *

#

Катя потянулась под одеялом.

— Бедный. Жаль, нельзя вернуться в прошлое и всё исправить. Кажется, я сказала банальность.

Сергей промолчал.

— Это потому что я дура.

Сергей промолчал. Катя ударила его локтем под одеялом.

— Ай! Ты перестанешь драться или нет?

— Ты должен был сказать, что я не дура.

— Ты не дура.

— Угу. Спасибо. Поздно.

— Ну… чёрт. Да, жалко, что нельзя вернуться в прошлое и всё исправить.

— Запиши умную мысль.

Сергей вздохнул.

— Запишу. И по мейлу себе отправлю. В прошлое. «Дорогой я, скажи Кате, что она не дура. С уважением. Я».

Катя хотела подавить смех, но не выдержала и в итоге затряслась всем телом.

— Что ещё напишешь?

— Напишу, чтобы сразу пригласил тебя на свидание.

— Пра-а-авда? Вот прямо сразу?

— Ага. «Увидишь Катю — веди в кафе».

— О-о-окей. Тогда я, наверное, напишу себе, чтоб я соглашалась. Хотя, наверное, не сразу. Раза со второго, пожалуй, а то слишком шустрый ты какой-то получаешься… эй, ты чего?

Тут бы сказать, что Сергей вскочил из-под одеяла и бросил одеваться, но наш главный герой — калека. Он дёрнулся, заскрипел зубами, потом свалился с кровати, ударив при этом девушку. Подполз к стулу, опираясь на него, и встал на ноги.

— Ты чего? Серёж?

#

Так вот, деньги. Сергей потратил 80 рублей на проезд. Далее он заплатил за консультацию в венчурном фонде, где руководителем отдела работал Виктор — его пациент, к тому времени выписанный из клиники с расплывчатым диагнозом и назначенным для отвода глаз препаратом.

Сергей долго и изворотливо лгал, но добился от менеджера, чтобы тот направил его к своему руководителю за консультацией. Не к руководителю, конечно, а к его АИ-секретарю. Это было почти так же хорошо, заверил его менеджер.

Сергей сделал вид, что согласился нехотя. Хотя это было ровно то, что нужно.

Он оказался в кабинете с Виктором. В этот раз на пациенте был деловой костюм, но глаза его по-прежнему скрывал шлем. Сергей опустился в кресло и несколько минут собирался с мыслями, беззвучно шевеля губами. Потом сказал:

— АИСТ?

— Слушаю вас.

— Я Сергей Юрченков. Врач-диагност из клиники «Вектор».

— Я узнал вас, Сергей Алексеевич.

— Ты можешь отправить сообщение Виктору?

— Буду рад помочь. Напомню, что стандартный срок рассмотрения обращения — три рабочих дня.

— Спасибо. Но выставь, пожалуйста, дату прочтения.

— По умолчанию стоит ближайшее окно в расписании. Вас не устраивает?

— Не устраивает.

— Выберите дату.

— 1 сентября 2157-го года.

Сергей замер. АИСТ думал.

— Продиктуйте, пожалуйста, текст сообщения, — наконец ответил тот. Сергей выдохнул.

#

#

Итого 80 рублей за проезд. 80 за проезд обратно. 3500 за консультацию в венчурном фонде. И сто долларов я проспорил Наталье. Никакой гипоплазии у вас не было. И я об этом знал. Сто долларов по тогдашнему курсу… итого с вас двенадцать тысяч триста три рубля.

Виктор посмотрел попрошайке в глаза без выражения.

— Сколько?

Тот повторил сумму.

Виктор молча кивнул, сделал несколько жестов и деньги отправились Сергею. Тот коротко кивнул в знак благодарности, немедленно надел шляпу и стал застёгивать пальто.

— Погодите… что было в сообщении?

— А вам не всё равно? Психотерапевтическая пошлятина. Николаевич помог составить. Вам знать необязательно. Главное, что ваше бессознательное уловило смысл. Помогло ведь?

— Да, — рассеяно сказал Виктор, перебирая что-то в памяти. — Я думаю, помогло. Но вы-то почему так уверены?

— Потому что вы не моргнув глазом отдали мне половину средней месячной зарплаты по Москве. Люди с хроническим психическим расстройством не столь успешны. Статистика на моей стороне.

— Слушайте, если вам нужны деньги…

— Спасибо, у меня уже есть.

— Что вы с ними будете делать?

— Куплю бутылку хорошего виски. А то говорят, алкоголь скоро объявят вне закона.

— Быть может, если вам нужна работа, я бы смог помочь.

Сергей фыркнул.

— У меня есть работа. Вы за кого меня принимаете?

Виктор развёл руками.

— За нищего.

— Ещё не дошло? Это спектакль. Мне нужно было встретить вас в выходной день, чтобы вы шли по улице без своего проклятого шлема, и посмотреть, насколько легко вы расстанетесь с деньгами. Хорошо, что я умею играть на гитаре, вот что.

— Но зачем?

— Нам с Николаевичем стало интересно, как вы поживаете. Навести справки в наши дни не так-то просто. Стоит в интернете поискать — полиция начинает интересоваться, какого хрена ты шпионишь за людьми.

— Но эта история?..

— Частично правда. Ну почти вся. Я пришлю текст. Можете перечитывать по вечерам и думать, что из этого было на самом деле. Сойдёт? Не сойдёт — ваши проблемы.

 Он сделал паузу, медленно встал на ноги, скривившись и тихо добавил, почти скороговоркой:

  Извините, я такой раздражительный стал. Мои ноги всё хуже. С Катей мы в разводе. У вас голубые глаза, оказывается. 

Он шагнул мимо сидящего Виктора к выходу. Виктор удержал его, взяв за рукав.

— Странный вы человек всё же. Нельзя было просто спросить?

Сергей посмотрел на сидящего сверху вниз. У того появилось ощущение, что врач измерил глубину его черепа — от глаз до затылка. Сергей отвёл взгляд и пошевелил губами, будто выбирая фразу, которая точно поместится собеседнику в голову. И наконец сказал:

— А просто спросить в наше время — это самое трудное.


2190. Щёлк!

Я владею пятнадцатью языками, хоть я и не киборг. В XXII веке это годится только для выступлений в цирке. Тем не менее, это будет тяжёлая потеря. Выдающийся цирковой уродец покончил с собой. И, кстати, о тяжёлом. Во всех языках, которые я знаю (и уверен, что во всех тех, которые не знаю) грустные мысли сравниваются с тяжёлым предметом. 

Думы тяжкие, heavy thoughts, schwere Gedanken, pensées lourdes.

Таким образом, люди, собравшиеся в группе поддержки объединены не только координатами в пространстве и времени, но и ощущением тяжести в груди. Как если бы силовые линии некоего неизвестного ещё физикам поля грусти притянули их в эту комнату в этом здании. 

Карлос, сказал, что сегодня у нашей группы поддержки в гостях Фред. Никогда не видел такого худого человека. Воротник водолазки болтался на его шее, и Фред выглядывал из неё как черепаха из-под панциря. Группа поздоровалась с Фредом, Фред не успел ответить, потому что Карлос спросил, какое впечатление мы произвели на него.

«Я вижу перед собой людей, — ответил Фред. — Высокого человека в очках. Персону с длинными волосами и накрашенным ртом. Подростка в изодранной кожаной куртке и булавкой в ноздре. Никто из них не кажется мне умным или глупым, обаятельным или отталкивающим. До того, как я побывал в тюрьме, я бы, может, сказал, что это приятный мужчина, а эта женщина имеет глуповатый вид. Этот подросток непонятного пола и вовсе чучело. Сейчас мне так не кажется».

Мы переглянулись.

Интересно, а как я выгляжу? Нет, не интересно.

Перед тем как выйти из квартиры, я остановился в коридоре, но не посмотрел в зеркало. Отвёл взгляд, опустил глаза.

На полочке под зеркалом лежала смертельная доза. Наркотик был в пакетике, пакетик был замотан в электрическую изоляционную ленту. Быть может, дилер подмешал какую-то дрянь. Тем надёжнее: один укол.

Всё исчезнет, особенно я.

Когда я вернусь домой, порошок будет ждать меня под зеркалом.

Когда мне встречается зеркало, мне больно. В нём отражение человека, который один раз в приступе злобы схватил жену за горло и ударил её о стену. Потом коснулся кончиком ножа её щеки. Вспоминать дальше не хотелось. И, к счастью, был повод отвлечься от воспоминаний: надо было выйти за дверь, сходить на запланированную встречу группы поддержки. 

Руководил группой Карлос. Карлос не осуждал и умел слушать. Карлос умел сопереживать. Он был весёлым, но никогда не паясничал. Лохматый добрый пёс. Если ваша жизнь это кошмар или вам приходится общаться с людьми, которые ненавидят весь мир и себя, — заведите себе лохматого доброго пса и назовите его Карлосом. Вам станет легче.

 Карлос учил нас прощать себя. У него самого в прошлом было нечто чёрное. Никто не спрашивал, что. Но он выбрался из ящика с гвоздями, торчащими внутрь, который мы называли самооценкой. И пытался вытащить нас. Иногда у него не получалось. Особенно сейчас и со мной. Прости, Карлос, кажется, моя ненависть к себе сильнее тебя. Твоего доброго взгляда сквозь толстые линзы очков. Твоего мирного голоса, твоих попыток подарить новую жизнь.

Сегодня ты привёл к нам побитого жизнью типа по имени Фред. У него была плотная, начавшая седеть щетина. Мне бросилось в глаза, что под щетиной скрываются глубокие бороздки морщин. Кто-то высосал из этого типа жизнь, как сок из пакетика. Кто-то вдохнул её обратно. Этот тип должен чему-то нас научить.

Может, и научит, если сможет связать два слова.

Пока он сказал, что ничего не чувствует по отношению к нам — участникам группы — и замолчал, собираясь с мыслями. Хорошее начало, мужик. Для человека с лицом кабелеукладчика просто роскошная сентенция. Не знаю, что задумал Карлос, но пока вечер не выглядит многообещающим. Это чуточку хреново, учитывая, что это последний вечер в моей жизни. Извини, Карлос, если подвёл. На твоём счету ещё один фейл.

Мужик жевал губами, было тихо. В аудитории кто-то вежливо хрустнул костяшками.

Никогда не видел такого худого человека, как Фред. Мне подумалось, что может быть, когда я поднесу шприц к вене, то он не впрыснет яд, а высосет из меня жизнь с громким хлюпающим звуком. И моё тело будет выглядеть как тело этого типа.

Карлос обвёл нас тёплым взглядом и сказал:

— Пока Фредди готовится, я хотел бы поговорить вот о чём. В философии есть термин «эссенциализм». Прежде, чем вы испугаетесь этого слова, расскажу историю. Как-то раз на аукционе была продана измерительная лента — рулетка. Финальная цена составила 48 875 долларов. Да, вот именно. Почему так дорого? Потому что эта рулетка принадлежала Джону Ф. Кеннеди. Я лично не разделяю чувства покупателя, но его можно понять. Теперь представьте себе, что вы сотрудник аукционного дома. Вручаете рулетку богачу, который победил на аукционе. Он принимает её и держит, как держат бриллиантовую тиару. И тут вы говорите негромко: «Настоящую рулетку доставят вам домой на спецтранспорте. А это обычная рулетка из строительного магазина». Вы просите прощения, оправдываетесь мерами предосторожности, а сами наблюдаете за сменой выражения на лице покупателя.

Такие случаи бывали в истории. Фашистский генерал Герман Геринг обнаружил, что картина Вермеера, которая висела в его доме — подделка. Говорят, он выглядел так, как будто первый раз в жизни обнаружил, что в мире существует зло.

Есть, однако, и более обыденные примеры. Обручальное кольцо — небольшой металлический предмет. Может ли он вызвать больше эмоций, чем любой другой металлический предмет? Ну скажем, трубка, которую купил сантехник, чтобы починить кран? Может, конечно. У вас и у вашего партнёра в тот момент, когда вы преклонили колено.

Карлос потеребил усы и добавил:

— Что нам пытается сказать Фредди, так это то, что люди — эссенциалисты по природе своей. Кроме него самого.

— Тюрьма выбила из него эссенциализм? — спросил я. Этот тощий Фредди меня почему-то раздражал. Возможно, из-за манеры делать жующие движения пустым ртом, а возможно тем, что он никак не мог начать говорить.

— Можно и так сказать, — ответил за Карлоса Фредди, прежде чем Карлос успел набрать в рот воздуха. — Когда я отбывал своё, в колонии произошёл бунт.

Мне показалось, что меня стошнит. Ноги захотели встать с кресла и унести тело, прежде, чем рот успеет попрощаться. Голос Фредди был как гудрон. Не то, чтобы это был неприятный запах, но это был запах духоты, идущей от раскалённого асфальта. Я всё понимаю, Карлос, но ёб твою мать. Сейчас этот жующий слюну тип расскажет историю, полную грязи и крови, в которой будет видна цена человеческой жизни. Даже самой пропащей жизни уголовника. Мы здесь все прослезимся, конечно, но нет, Карлос, я цену своей жизни знаю: это сто долларов. Столько стоит два миллиграмма опиоида.

— Это был непростой бунт. Группа заключённых перепрограммировала и подчинила две сотни строительных роботов, шестнадцать тысяч единиц техники. Блокировала три стройки и два космодрома. В целом более 80% планеты.

Мне представилась зажигалка под ложкой, игла, высасывающая жидкость из ложки, шприц, укол и забвение. Дальше, чем забвение я себе ничего представить не мог. Впрочем, я чувствовал, что в этом забвении не будет голоса Фредди. Уже хорошо.

— Они держали нас в заложниках. Заминировали жилой комплекс. Выставили требования. Строили планы по бегству с планеты. Но когда мы связались с ними в очередной раз, никто не ответил.

«Потому что никто не хотел слышать твой голос» — подумалось мне.

— Захватчики случайно пустили ядовитый газ в свою систему воздухоснабжения. Они отрезали систему от основной базы — думаю, как раз с целью исключить отравление, но по иронии судьбы самовыпилились, простите мне жаргон.

— Фредди, — прервал его кто-то из группы, — за что тебя посадили?

Карлос напрягся, но Фредди ответил просто:

— Я убил человека.

— Хорошего человека? — почему то захотелось уточнить мне.

Фредди пожал плечами:

— Не знаю. Обычного. Хорошего. Плохого. Мне он ничего не сделал. Но я не мог простить себя. 

«Нахрена я влез в разговор, — подумалось мне, — Чтобы что? Чтобы смутить человека? Чтобы вспомнить, что я сделал с Эльзой? Чтобы снова почувствовать ненависть к себе? Чтобы вспомнить, как я себе на щеке вырезал то, что вырезал на щеке Эльзы? Чтобы ещё раз захотеть уколоться?»

По настоянию Карлоса я вёл дневник. В нём я писал о том, как я постоянно чувствую сам себя и как себя ненавижу. Я придумал много неприятных сравнений. Скажем, я — человек, который всё время замечает неприятный запах из своего рта.

— Я отравил свою дочь, — внезапно сказал Фред. — Она плакала две ночи подряд потому, что болела. Я дал ей немного наркотика, чтобы усыпить. Немного. Крошку. Она перестала дышать. Я чуть помедил, прежде чем вызвать медиков. Потому что…

Фред замолчал. Женщина, сидевшая справа от меня, всхлипнула.

— Я ненавидел себя, — продолжил Фред. — Как мне сказали, это то, что вас здесь объединяет. Не все здесь преступники, но всех мучает вина или отвращение к себе. Вы собрались здесь, чтобы попытаться простить и принять себя. Верно я излагаю, Карлос? Верно. А я себя прощать не хотел. У меня ничего не было, кроме ненависти. Ни бога, ни воспоминаний, ни цели. Я чувствовал, как ненависть стала электричеством, питающим мозг. Я ненавижу себя, следовательно я жив. Исчезнет ненависть — останется только пустота. Моя черепная коробка станет одиночной камерой моего «я». 

Мне показалось, что у меня с Фредом есть что-то общее. Я даже испытал короткое шевеление симпатии. Мы стадные двуногие. Мы любим похожих. Даже если они похожи на нас только тем, что мы терпеть в себе не можем.

«Всё плохо, — подумалось мне, — я сочувствую уголовникам».

Мне захотелось прервать эту связь. Я просил его:

— Итак, колония и гора трупов на практически пустой планете. Это вся история?

— Это только начало. Бунтовщики отравились ядом. Остались те, на кого яд не подействовал.

— Роботы! — догадался кто-то.

— Умные роботы, — сказал Фред. — И вот что приключилось. Корпус, в котором жили мы — выжившие, — с остальной базой соединял единственный коридор. Стены коридора были завешаны коммуникационными линиями, приборами, стеллажами для запасных частей и отслуживших механизмов. Длинный интересный коридор. Десять километров стен, заставленных и завешанных техникой. Шарниры, провода, платы, соединения. «Чёрт знает, что такое» соединённое с «хрен разберёшься». Коридор охраняли роботы. Бунтовщики поселили их там и велели никого не пропускать. А потом отправились на тот свет, не отменив приказа.

— Какие роботы? — спросил кто-то из группы.

Фред сделал странный жест.

— Материться можно? — спросил он Карлоса.

— В случае крайней необходимости, — сказал Карлос с просьбой в голосе.

— Крайняя необходимость… она у нас возникла. Роботы были разные. Они переделывали себя день и ночь. Прикручивали конечности, откручивали корпуса, приваривали броню, навешивали сочленения. Запчасти, проглоченные механизмами, вытошненные обратно в виде чертежей для новых электронных мозгов. Вывернутая наизнанку ***ная матерь. Извините, но было так. Первый из наших пошёл по коридору. Его схватил за ногу отрезок кабеля. Приковал к полу. По глазам хлестнул провод, свисающий с потолка. Распахнулся щиток, выдвинулся паяльный щуп. Изображение с камеры разведчика пропало, но мы услышали, как визгливо заводится резак. А потом пропал и звук.

Группа замолчала.

Мне подумалось о смерти. Зачатие человека сопровождается коротким удовольствием. Человека ещё нет, он его не чувствует.  Но удовольствие есть. Самое острое удовольствие, которое нам позволил испытывать бог. А смерть? Чувствует ли кто-то блаженство, когда человек исчезает? Хотя бы на пять секунд? Быть может, тот же бог? 

— Вы верите в бога, Фред? — вопрос слетел у меня с языка.

— Я прошу вас, не отвлекайте рассказчика, — сказал Карлос.

Что-то — быть может, мысль о скором суициде — дёргало меня и заставляло говорить ещё до того, как мысль доходила до сознания.

— Всё окей, Карлос, — сказал Фред. — Я не знаю. Нет. Но вопрос в точку. В то время я много думал о боге. Роботы… они вели себя как живые. Они эволюционировали. Мутировали и перестраивались. Мы убивали их, но более приспособленные множились. Чужая, непостижимая жизнь. Пахнущая смазкой и горелым пластиком вместо пота или спермы. Непонятная, но понимающая.

Это было хорошо. Я ощущал страх. И любопытство. Это гораздо лучше, чем ненависть к себе. Что интересно — роботов я не возненавидел. Когда они вытолкали первого разведчика из коридора, я даже проникся к ним симпатией.

— Как? Они его не убили?

— Нет. Бунтовщики не хотели крови. Они хотели человеческих условий и свободы. В общем, как и любые заключённые. Поэтому коридор приказано было держать закрытым до дальнейших распоряжений, но насчёт крови, мяса и костей роботам объяснили вполне чётко. Да и не так просто отрубить у машины блокировку вреда человеку, особенно, когда ты бунтовщик и весь в мыле.

Вот только легче от этого не было. В том конце коридора была опустошённая база. Стадо строительной техники различной степени сообразительности. Груды материалов, включая взрывчатку. Стройка, работающая на полуавтомате. И гора трупов. Рано или поздно что-то должно было бахнуть. Я так и видел, как сидящее в кресле тело бунтовщика медленно клонится, а потом падает лицом вперёд на пульт, стрела крана разворачивается и бьёт по стойке. Стойка рушится, палеты падают на грунт, взрыв, и всю базу разносит к чертям собачьим. Собачьи черти, подпалив хвосты, носятся по планете, добегают до электростанции, а там…

— Как цветасто вы рассказываете, — сказала женщина, сидящая справа от меня. — А кем вы работали до того, как?..

— До того, как убил? — холодно уточнил Фред.

— Извините, — сказала женщина.

— У нас мало времени, — сказал Карлос. — Через сорок минут помещение займёт другая группа.

— Я работал болтуном, — сказал Фред. — Бесполезным прыщом на жопе индустрии развлечений. У меня был хорошо подвешенный язык, которым я к тому же отлично умел вылизывать задницы. В тюрьме, кстати, полезное умение. Если только база не собирается взлететь на воздух. Итак: мы могли уничтожать роботов. Они нас — нет. Отличная ситуация, сказали бы вы. Неплохо, согласились бы мы. Мы вооружились резаками, кусачками и пассатижами. Мы надели экзоскелеты. Мы вошли в коридор. Роботы накинулись на нас, отрывая и отрезая наши орудия. Мы рвали, резали и прожигали их. 

Бойню пришлось прекратить. Глава инженерной службы заорал на трёх языках одновременно, что по стенам идут трубы и провода, которые мы не хотим повредить, если у нас есть хоть капля серого вещества.

— В роботов палите, arschlöcher! В роботов, а не в коммуникации, verdammt!

— Да как их отличить?

Я не знаю, слышали ли роботы этот разговор. А если слышали — поняли ли. Но стратегию они уловили. Роботы попытались смешаться с техническим барахлом на стенах. Мы попытались бить только туда, где робот, а не где груда техники.

Упрощало задачу то, что нам не нужно было разрушать роботов целиком. Достаточно было лишить их зрения, то есть разбить камеры.

Тут началось странное.

Один из наших стоял, всматриваясь в стену, с резаком наготове. В груде проводов и механизмов он увидел объектив камеры. И в этот момент его что-то огрело по голове — как потом выяснилось, робот резко распахнул дверь щитка.

— Клянусь, — сказал парень, держась за висок, — я не успел даже занести резак. Я только подумал: «вот оно».

Мы проверили. Потом проверили ещё раз. Так и было. Роботы прятались, но как только их узнавали — они давали бой. Как они это могли понять? У нас была только одна версия. Они натащили в коридор медицинские сканеры и просвечивали наши мозги.

Версия косвенно подтверждалась тем, что человек, который пытался закрыть голову шлемом или жестянкой, сразу попадал под атаку. Других не трогали, если они не пытались продвинуться слишком далеко по коридору. Им даже позволяли вглядываться в стены — ровно до той секунды, в которую человек узнавал деталь робота и испытывал по этому поводу возбуждение. Меж тем на стройке начала сходить с ума тяжёлая техника. Одичавший бульдозер въехал в стену базы и разворотил шлюз. Один из секторов остался без воздуха — к счастью не наш. 

Фред замолчал. Карлос посмотрел на нас с хитрецой.

— В чём разница между объективом камеры и объективом камеры робота, который мешает вам выжить? — спросил он.

— Мы по-разному к ним относимся.

— Именно. На самом деле мы по-разному относимся ко многим, ко всем вещам. Я люблю рулетки. Измерительную ленту можно вытянуть с тихим шуршанием, а потом разжать пальцы и она сделает приятный «Щёлк!». Но мои чувства к рулетке будут куда богаче и сложнее, если рулеткой владел Джон Кеннеди. 

Учёные говорят, что мы относимся неравнодушно ко всему. Учёные… при всём уважении, есть в них что-то настораживающее. С ними трудно спорить: у них любое слово подкрепляется экспериментом. Картинки лебедей вызывают у испытуемых положительные чувства. Картинки жуков и змей — негативные. Кто бы сомневался. Но учёные также выяснили, что всё — всё! — вызывает у нас реакцию. Либо позитивную, либо негативную. Цветок, таракан, синий цвет, нота «ми», буква Q, тыквы, зубные щётки, конверты, цепи, вёдра. И так далее. Всё.

— Кроме случая, когда мы смотрим на предмет и не понимаем, что это, — сказал Фред. — Именно этот факт подтолкнул нас к решению.

— Вы научились смотреть на предметы и не реагировать на них?

— Не научились, — сказал Фред, — медик сделал укол мне в артерию. По кровотоку побежала колония нанороботов, которая стала уничтожать нейроны в отделе мозга, который называется верхняя височная борозда. Один за одним — до тех пор, пока у меня не началось то, что он назвал социально-эмоциональной агнозией. А буддисты называют словом санкхара-упекха-ньяна. Впрочем, оба названия могут быть мимо.

— Господи, — сказал кто-то из группы, — неужели нельзя было найти менее жестокий способ?

— У нас было мало времени, — сказал Фред. — И потом, я уже говорил: я ненавидел себя. Всем другим было на меня плевать. Тюремный медик… воздержусь его описывать, но я бы на вашем месте не подошёл к нему даже с вывихом.

Группа затихла. Карлос поглаживал усы, но замер: так и остался сидеть, закрывая ладонью рот и нос.

#

— Я вижу перед собой людей, — сказал Фред. — Высокого человека в очках. Персону с длинными волосами и накрашенным ртом. Подростка в изодранной кожаной куртке и булавкой в ноздре. Никто не производит на меня впечатление умного или глупого, обаятельного или отвратительного. До того, как я побывал в тюрьме, я бы, может, сказал, что это приятный мужчина, а эта женщина имеет глуповатый вид. Этот подросток непонятного пола и вовсе чучело. Сейчас я этого не чувствую.

Группа смотрела на него во все глаза. Джессика, которая считала себя плохой матерью. Кевин, который потратил жизнь на героин. Молоденькая Ши, которая не могла найти свой гендер. Мария, страдающая глубокой депрессией, которая разрушила её карьеру. Алекс, который был насильником, и которого насиловали в детстве.

И в ответ на их незаданный вопрос Фред сказал:

— И я не ненавижу себя. Я смотрю на себя в зеркало. Я всё чувствую, я всё осознаю. Но ненависть не захлёстывает. Я в мире с самим собой.

— Здесь уже прозвучало слово «буддизм», — сказал Карлос. — Буддисты знают это состояние не понаслышке. И, конечно, буддисты обходятся без нанороботов, поедающих мозги. Но достигают такого отношения к миру длительной медитацией. Когда вы слышите, что буддист говорит, будто всё кругом пустота, то он имеет в виду как раз это.

— Стойте-стойте, — сказала Джессика, — так чем закончилась история? Вы побороли роботов?

— У меня сперва будет вопрос, — вмешался Карлос. — Как вы относитесь к Фреду?

Группа замешкалась.

— Вы крутой, — сказала Фреду маленькая Ши. — Но какой-то чужой. Я не знаю.

— Вы выглядите очень измученным, но очень твёрдым внутри, — сказала Джессика, и у меня было чувство, что она придержала пару слов.

— Вы излучаете странное нехорошее спокойствие, — сказал Алекс. 

И так далее.

Я сказал:

— Меня что-то в вас раздражает. Но вообще… моё вам уважение.

Я говорил искренне.

— А как вы относитесь ко мне? — спросил Карлос.

— Что это вдруг за вопрос? — удивилась группа. — Это имеет отношение к эссенциализму?

— Именно, — сказал Карлос. Что-то в его голосе заставило нас подумать и подумать как следует, а потом и высказаться.

Карлоса, любили. И я тоже. Прости, Карлос. Я внимательно слушал, что группа говорила ведущему, а потом и сам сказал ему несколько добрых слов. Карлос коротко кивал и сразу переводил взгляд на другого говорящего. Потом снял очки и потёр переносицу.

— Что ж, Фред, — сказал он.

Они одновременно оголили свои руки. Фред потянул ткань водолазки, а Карлос закатал рукав своего белого свитера.

На руке Карлоса оказалась татуировка: штрих-код заключённого. На руке Фреда ничего не было.

— Что это значит? — спросила Ши. — Всё это происходило с вами, Карлос, а не с вами, Фред? 

— Не обязательно, — сказал Карлос. — Я мог сидеть по другому поводу. А Фред мог свести татуировку.

— Так всё было или ничего этого не было?

Вместо ответа Карлос достал рулетку, висевшую всё это время у него на поясе под свитером и показал нам. Вытянул линейку и отпустил. Рулетка приятно шлёпнула.

Он положил её на стол.

— Принадлежала ли эта рулетка президенту Кеннеди?

— Маловероятно, — сказал Кевин. Его явно раздражало происходящее. Он был простым рабочим и с трудом выносил абстрактные разговоры.

— А драка с роботами, сканирующими мозги? Она вероятна?

— Так что вы хотите сказать? — спросила Ши.

— Посмотрите на нас, — сказал Карлос. — На себя. Друг на друга. Снова на себя. Смотрите, но не оценивайте. Не вкладывайте ничего. Вы не знаете истории этого человека. Его внешность ничего не говорит вам. Быть может вас что-то привлекает, а что-то отталкивает. Но это только ваши реакции, а не суть этого человека. Помните это и когда думаете о себе.

И так далее. Он говорил ещё что-что. Группа переспрашивала. Благодарила за сеанс. Фред ушёл, уклонившись от вопросов. Я тоже вежливо попрощался.

Придя домой, я не стал снимать ботинки — зачем?

Когда-то Карлос попросил нас вести дневники. Это будет последняя запись в моём. Или предсмертная записка — кто как назовёт. В реальности это буквы на экране, не более. Я набрал этот текст на компьютере. Свой голос мне не хотелось слышать, поэтому я стучал по старым добрым клавишам. Перечитал. Потом изменил текст так, чтобы было правдивее. Вместо «я подумал» везде написал «мне подумалось». И так далее. Если реакции мозга непроизвольны, то при чём тут я?

Но ненависть всё равно ощущалась.

И задуманное оставалось задуманным.

Я встал из-за стола, посмотрел в зеркало. Заглянул себе в глаза. Зрачки — это всего лишь кружки.

Шприц с наркотиком — это всего лишь пластиковый цилиндр, наполненный жидкостью.


2195. Памятник серийному убийце

Она захлопнула дверь машины, улыбнулась ему и спросила:

— Скучали по мне?

«Скучал весь год. Думал о тебе, возвращаясь каждый вечер с работы домой в этом самом автомобиле. Думал, когда твоё имя всплывало в разговоре с другими полицейскими. Думал, когда спал с женой. Думал, когда смотрел в зеркало и понимал, что ты никогда не обратишь на меня внимания».

Ничего этого он не сказал вслух, только улыбнулся в ответ и несмело кивнул. Машина тронулась и он неожиданно для себя произнёс.

— Вы прекрасно выглядите.

И подумал: «Так же, как год назад. 365 дней не добавили тебе ни морщинки. Ничего не изменилось, даже запах духов тот же. Я пытался вспомнить этот запах весь год, но не мог. Как будто подбирал на гитаре мелодию и ошибался: то одной нотой мимо, то другой. И вот кто-то забрал у меня гитару из рук и сыграл — уверенно и точно — ту самую мелодию».

Ничего этого он не сказал вслух. Машина выехала со стоянки аэропорта и взяла курс на гостиницу. Он молча смотрел на дорогу.

«И правильно, молчи, — подумал он, — Молчи, Эд.  Твои пальцы-сосиски не для того, чтобы играть на гитаре. Твоё тело, похожее на грушу, не для того, чтобы танцевать с красивыми женщинами. Ты не в её лиге. Господь создал тебя захолустным копом с телом и душой захолустного копа. Ещё он создал умную и красивую женщину из ФБР и позволил тебе подвезти её на машине, но не для того, чтобы ты её хотел, Эд. Даже не мечтай, Эд. Впрочем, господь ли сделал так, что вы работаете над одним делом? Нет, это устроил дьявол.

Дьявол сотворил серийного убийцу. Дьявол бродил по улицам Санта-Круз. Дьявол встретил скромного юношу, сына хорошей женщины, преподавателя Калифорнийского университета. Дьявол вырвал его душу и вложил ему внутрь комок червей. Дьявол смотрел, как юноша убивает. Дьявол  заметал за ним следы. Дьявол смеялся над полицией и ФБР, кусавшими локти от бессилия. Он хохотал, когда юноша сдался.

Дьявол, кажется Эду, хихикает до сих пор. Прошло двадцать лет, маньяк сидит в тюрьме, но нечистый всё  ещё забавляется над Санта-Круз. Он подсыпает крошки в постель жителям. Он привозит репортёров, политиков и сумасшедших. Он измазал доброе имя городка в крови. Теперь «Столицу сёрфинга Соединённых штатов» называют не иначе как «Столица убийств».

И Эду, скромному копу, приходится возить в своей машине девушку, пахнущую персиками и ландышами. Девушку, от вида которой Эд будто проваливается в сладкий сон. И в этом нет ни хрена хорошего.

Чем заканчивается сон? Звонком будильника.

Машина остановилась у входа в отель.

— Завтра в восемь? — спросила Дебби.

Эд кивнул.

— Подберёте меня здесь? Спасибо.

— Серьёзно?

Эд опять произнёс не то, что ожидал. Как и бывает во сне — недозволенное становится дозволенным. В реальности же низкий полицейский чин, отряженный в помощь столичному специалисту не возмущается. Он молча делает, что его просят.

— Серьёзно, мэм? Опять? Проверка? Обыск?

— Боюсь, что так, Эд, — Дэбби была как обычно приветлива с ним. — Что-то вас смущает?

— Смущает, — он хлопнул своими пухлыми ладонями по коленям, —  Я даже не знаю, с чего начать. Понимаю, начальству плевать на нас. Ему надо дорасследовать проклятое дело. Но мы здесь в нашем городке просто хотим покоя.

— Эд, если вам неудобно, я могу сама добраться. Очень мило с вашей стороны меня встречать, но машина сама может отвезти меня куда угодно.

— Нет, не в этом дело. Я просто… я просто… — за Эда заговорило его возмущение. — Этот тип уже двадцать лет как за решёткой. Жертв похоронили и оплакали. Но  приезжает ФБР и начинает перекапывать могилы. Ничего не находит. Дерьмо. Окей, дерьмо случается. Но вы второй раз лезете в это дерьмо. И как по мне, мэм, это не окей. Если мой доктор не знает, как лечить нарыв, я не хожу к нему раз в год срывать пластырь. Федералы, похоже, не понимают, что портят жизнь не только подозреваемым, но и всему городу.

«И мне тоже, — подумал Эд, — Должна быть служебная инструкция, которая запрещает так душиться. Проклятье. Интересно, она от природы такая или у служивых в ФБР есть деньги на то, чтобы сделать себе пластическую операцию с головы до ног? Ей ведь, наверное, за сорок, а задница её должна была быть приклеена к стулу всю жизнь, чтобы она могла знать всё, что она знает. Но она выглядит как чирлидерша из рая.»

— Эд… — сказала Дэбби и положила ладонь ему на руку. — всё сложнее. Работа, конечно, дерьмо. Но поверь мне, я бы даже не бралась, если бы не была уверена, что во всём этом есть смысл.

— Да? И какой смысл допрашивать каждый год мужика, который даже рядом не стоял с убийцей? По поводу раскрытых убийств?

— Есть вещи, которые мы бы хотели понять получше,— сказала Дэбби.

— Например, когда у свидетеля кончается терпение? 

Дэбби улыбнулась и потрепала его рукав. Эду показалось, что вот-вот и он положит свою ладонь поверх её ладони. К его облегчению, Дэбби убрала руку и открыла дверь авто.

— Почему вы вернулись в этот город, Эд? — спросила она. — Вы уезжали делать карьеру в Сан-Франциско, верно? Что-то пошло не так?

— Каждому своё место, я считаю. Я родился здесь, я знаю этот город. Мне лучше здесь. Людям лучше от того, что я здесь.

— С этим трудно спорить, — кивнула Дэбби. — Вот видите?

— Что именно?

— Люди не всегда говорят всю правду, не так ли? Спокойной ночи, Эд. Вы действительно нужны нам.

Она вышла из машины, захлопнула дверь и помахала ему рукой сквозь лобовое стекло. Приветливо, как будто не уличила его во лжи секунду назад.

#

«С какого дьявола вдруг речь обо мне? — подумал Эд,—  Это какой-то трюк? Она мной манипулирует?»

Эд не заметил, как машина привезла его домой. Дверь открылась, ботинки стали в угол, а во рту оказалась зубная щётка.

«Вы действительно нужны нам.»

Я? Действительно?

Оказавшись в постели рядом с давно уснувшей женой, Эд медленно выдохнул. Морок, который наводила на него персиковая женщина, немного рассеялся, и Эду стало страшно.

«Она знает — подумал он, — не говорит, но намекает».

Почему люди возвращаются в родной город? Потому что у них не получилось в большом городе. Эд любил родной городишко, это было правдой. Но не всей правдой. На самом деле Эда погубил вирус. Редкая инфекция, подхваченная где-то на задании.

Инфекцию быстро обнаружили и прибили. Но осталась рана, невидимая никому, кроме Эда. Вирус повредил его мозг.

Эд не сказал никому. Не дожидаясь, пока проверки выявят проблему, он подал прошение о переводе в родной город. Сменил должность на бумажную, чтобы не приходилось пускать в ход оружие.

Никто ничего не заподозрил. Ну или так казалось Эду до сегодняшнего дня.

Но что они могут знать? И как? Есть ли у них в архиве снимок его мозга, где видна червоточинка? Мёртвая серая ткань в розовой глубине?

Или уже тогда, в госпитале, прогоняя его через симулятор, они поняли, что карьере Эда конец? Компьютер, подключенный к его мозгу, выдал его докторам с потрохами? Но почему начальство промолчало?

Эд закрыл глаза и открыл снова. Сквозь шторы пробивался серый уличный свет. В полутьме и здоровому человеку может показаться что угодно. Но Эду приходилось хуже. Причём в самые неподходящие моменты. Например, с Дэбби.

Год назад он встречал её у аэропорта. Когда Дэбби села в его машину, он сперва попытался её выгнать. Дэбби К. Митфорд — известный специалист из Куантико, звезда в своей области. Знаток всего, что касается серийных убийц. Он ожидал высохшую женщину в брючном костюме с лицом хирурга, а не… Боже мой, Эд, даже не начинай думать об этом.

Конечно, он постарался ей помочь, с чем бы она там ни приехала. Да что уж, он выпятил грудь, втянул живот и  распушил хвост. Он хотел, чтобы Дэбби осталась довольна его помощью. Да что уж, он хотел впечатлить Дэбби. 

Получилось ли у него?

Право говоря, лучше бы его попросили спасти вооружённого маньяка из горящей клиники для душевнобольных.

Они поехали обыскивать дом мистера Гроффа. Мистер Грофф был бухгалтером. Одним из его клиентов когда-то давно был тот самый Кемпер. Маньяк, годами убивавший студенток. Грофф был в числе его возможных соучастников.

Эд много раз пытался уложить ситуацию в голове, но неизменно терял нить и начинал злиться. Маньяк Кемпер был одиночкой. Он сознался во всём. Буквально во всём. Добровольно водил полицию на каждое место преступления и подробно рассказывал, как убивал, как насиловал, из какого ружья стрелял. Он был конченной тварью, но он был одинокой тварью. Ему не нужен был сраный бухгалтер.

Сраный бухгалтер, возможно, тоже раскаялся бы во всём, но у него на совести не было даже штрафа за барбекю в неположенном месте. Эд во всяком случае был уверен. Окей, серая мышь иногда может оказаться маньяком. Но не после того, как её проверили с головы до пят. Ну и в конце-концов, маньяка поймали. Убийства прекратились. Всё затихло. Зачем обыскивать дом Гроффа?

Впрочем, Грофф не был удивлён. Он кисло поздоровался с Эдом, отправил семью за покупками и предоставил дом в распоряжение Дэбби и Эда.

Эду чрезвычайно хотелось найти что-нибудь полезное для Дэбби. Проявить невероятную смекалку и вытащить на свет божий улику, переворачивающую дело с ног на голову. Неприятная правда заключалась в том, что они сами не знали, что ищут. А мозг Эда начал шалить.

Он заглянул в зеркало. В зеркале отразился коридор. В нём мелькнул мальчик в белых гольфах, который скрылся за дверью.

«Эй!» — подумал Эд. Сын Гроффа покинул дом на глазах у Эда десять минут назад.

Он развернулся, чтобы догнать мальчишку, но ткнулся носом в стену. Никакого коридора напротив зеркала не было. Отражение было галлюцинацией. Он повернулся к зеркалу: теперь оно честно отражало стену. Гладкая бежевая поверхность, интерьерная мода семидесятых.

«Ну вот опять, — подумал Эд, — Успокойся, болван. Гормоны ударили в твою больную голову. Ты пытаешься решить невозможную задачу. Какие ещё улики в доме? Человек двадцать лет назад был под следствием. У него было время спрятать и уничтожить что угодно».

Трудно искать чёрную кошку в чёрной комнате. Ещё труднее искать неизвестно что, указывающее на неизвестно что.

Эд вытер испарину. По счастью, Дэбби не видела, как он попытался пройти сквозь стену.

В следующие полчаса он чуть не упал с лестницы и чуть не проткнул пальцем картину. Ближе к семи вечера они вышли из дома. Грофф всё с таким же вежливым, но перекошенным от неприязни лицом, попрощался с ними. Эд запустил два пальца под воротник рубашки и покрутил шеей. Краем глаза он увидел, как возвращается домой семья Гроффа: жена и сынишка лет двенадцати.

На свежем воздухе Эду было легче дышать, но на душе стало ещё более погано.

— Могу я спросить, что мы ищем, мэм? — холодно спросил он.

— Вы можете называть меня Дэбби, — ответила она.

«Плевать им на нас, — подумал тогда Эд, — Им плевать на Гроффа, у которого проводят обыск без оснований. И на меня им плевать. Они даже не считают нужным ввести меня полностью в курс дела. Веди обыск по протоколу, Эд, и не задавай вопросов. Всё это спектакль для начальства: им нужно показать, что ведётся работа по шумному делу. Всё не могут простить Кемперу того, что он сам сдался. Хотят найти хоть что-то самостоятельно.»

— Спасибо, мэм, — ответил он ей тогда. И отвёз столичную стерву в аэропорт. Она вежливо попрощалась, пожелала ему удачи и исчезла вместе со своей блестящей карьерой, длинными платиновыми волосами, подстриженными чуть ниже плеч, со своими серыми глазами, со своим пытливым умом и ангельским взглядом.

Но было кое-что, на что Эд не обратил тогда внимания. Она не сказала «Прощайте», она сказала «Увидимся, Эд».

Они действительно увиделись ровно через год.

#

Бог свидетель, Эд был не из тех, кого можно легко обмануть. Он был циником, но верил в любовь. В том смысле, что всякий человек любит, чтобы его оставили в покое. Эд считал это константой, к которой стремится весь мир. Вся наука о поведении крутится вокруг дивана, на котором сидит обыватель с бутылкой пива. Индивидуальные настройки, выражаясь языком людей из технического отдела, могут меняться: у обывателя может быть партнёр — реальный или виртуальный. Кресло может быть кожаным и массивным, а может быть креслом-качалкой. Может быть пиво, а может не пиво, а что-то ещё из легального. Или нелегального. Но в целом обыватель остаётся обывателем.

Если он не в кресле, то он туда стремится.

Эд хорошо чуял это. Если он заходил в дом обывателя, которого оставили в покое, он знал, что всё в порядке, и ему здесь делать нечего. Если он заходил в дом обывателя, которому что-то мешает спокойно сидеть в кресле, Эд тоже это чуял. И, бог свидетель, старался помочь.

Люди в целом добрые. Надо только позволить им упасть в кресло и открыть бутылку пива. Ну или не пива. Эд не был против развлечений, если это не мешает соседям. И сам был из таких.

После истории с вирусом Эд также осознал, что у порядочного обывателя может поселиться скелет в шкафу. И в этом нет ничего страшного. Один раз он задержал паренька с нелегальным порошком, но отпустил, не сказав ни слова. Один раз набрёл на подпольную фирму, собирающую нелегальные прошивки для нейрочипов. И ушёл, сказав: «Я вас не видел. Но чтоб завтра вас здесь не было». Ребята смотали оборудование и исчезли из офисного центра, не сказав «спасибо».

Ему и не нужны были благодарности. Он просто хотел, чтобы всякий честный человек мог прийти вечером домой и упасть в кресло. Конечно, не все могли себе это позволить. Были те, кому не сиделось.

Например, нашлись как-то раз странные люди. Странные люди поставили памятник серийному убийце Кемперу.

Это произошло уже после первого визита Дэбби Митфорд и последнее, что хотел бы пожелать своему родному городу Эд, было ещё одно напоминание о делах Кемпера.

Памятник можно было проигнорировать. Прямого указания его снести из муниципалитета не поступило. Но также у полицейских было право убрать любую дрянь, возникшую на муниципальной земле без разрешения.

Статую очень рослого, но худого юноши в очках с толстой оправой, было решено снести. Эда дело напрямую не касалось, но как сотрудник внутренних органов и активный гражданин, он напряг жилы и не дал делу увязнуть.

Коллеги огрызались.

— Не оставить ли его стоять? Пусть стоит, раз не падает.

— Нет, — сказал Эд.

Без обычного «видишь ли, дружище», такое слово от Эда прозвучало как грубость.

Те, кто помоложе, пытались спорить.

— А собственно, почему памятники ставят только хорошим людям? Быть может, это напоминание о том, что…

— Что? — спросил Эд с откровенной ненавистью.

— Эдди? С тобой всё окей? — сказали парни, давно его знавшие.

— Со мной всё окей. А вот с ним всё абсолютно не окей, — ответил Эдди, указав на статую. — И ему здесь не место.

В его системе координат статуя совершенно точно относилась к вещам, которые мешают спокойным людям садиться в кресло после работы.

— Эд прав, — поддержали его коллеги постарше, — Это нехорошее дерьмо. Памятник — это издевательство над горожанами. Кемпер убил десятерых девушек.  Как только этот памятник увидят близкие тех, кого он убил… это дерьмо станет ещё хуже, чем было. Вы молодые и ещё не знаете, какое бывает дерьмо. А мы видали много разного дерьма. Если статую оставить, то появятся правозащитники и столичные журналисты. А эти мгновенно тут устроят дерьмо столичного сорта, а это совсем дерьмовое дерьмо.

— Окей, окей, Томми, мы поняли.

— Ничего вы не поняли, салаги. Кто-то пытается нас вывести из себя. Вот что. Этот дерьмовый…

— Томми! Мы поняли. Всё, уже пригнали монтажников.

— И всё же. Может, это не провокация? Кто-то пытается что-то сказать.

— Что можно сказать про Кемпера? Он убивал. Его поймали. Конец фильма.

— Но почему он убивал? Кто-то пытался его понять?

— Ты совсем? Мой тебе совет: не пытайся. Чтобы понять Кемпера, нужно стать таким же уродом, как Кемпер.

— Кемпер не был уродом. Кое-кто из нас, кто постарше, давайте я не буду показывать пальцем, знал его лично. Он был приятным и умным парнем. Да, это так! Не перебивайте. Но его мать…

— Ты сам себя слышишь? Этот урод убил и изнасиловал десять студенток, а ты винишь его мать?

— Джонни прав. Ты не знаешь, что такое расти с матерью, которая тебя ненавидит. Кемпер просто не мог научиться любить. Как можно было запирать сына на ночь в подвале…

— Ты их не разжалобишь, Джонни. Они просто тебя не слушают.

Полицейские действительно не слушали Джонни, они смотрели, как монтажники наклоняют статую и роняют её в багажник пикапа. Бух. 

Всё. После этого вечера ничто не напоминало Эду о Кемпере.

Пока в город не вернулась Дэбби.

#

#

Увидев Дэбби, он будто снова погрузился в пахнущий персиками и ландышами сон. Мелькнула мысль, что несолидно взрослому женатому полицейскому так западать на красотку. Мысль исчезла, как только Дэбби коснулась его ладонью и потрепала по рукаву. Эд снова расправил плечи, втянул живот и честно напряг мозг во время нового обыска.

Но дом бухгалтера оставался спокойным старомодным местом, не вызывающим ничего, кроме скуки. Крепкого сорта провинциальной скуки.

— Вы разбираетесь в сортах скуки? — уточнила Дэбби, когда он отвозил её в отель после обыска.

— Видал всякую, — не без гордости ответил Эд. — И столичную и провинциальную. И скуку ожидания. И скуку неизвестности. Скуку патрульного полицейского. Скуку запертого в одиночной камере.

— Как думаете, Кемперу сейчас скучно в тюрьме?

— Говорят, он не жалуется.

— Но вы как думаете?

— Я не думаю о серийных убийцах. Это ваша работа.

— Как вы считаете, вы могли бы распознать убийцу, окажись он с вами в одном баре?

— Кемпера? Не знаю. Говорят, этот гад был в общении самым обычным. Очень приятным даже.

— А если бы вы оказались у него дома?

— Ммм. Думаю, я бы уверенно установил, что в доме не всё в порядке. Не буду утверждать, что я бы учуял отрезанные головы, которые Кемпер закапывал у себя под окном. Но, конечно, если домом заправляет агрессивная пьяница, то этого не скроешь. На людях она может держаться, но дом как бы… м-м-м. Словами не объяснишь, что именно не так, но ненависть как бы впитывается в стены, понимаете?

— А в доме Гроффа?

Эд помотал головой.

— Это совершенно спокойный тип. С нами он не слишком любезен, и я его понимаю. Но он нормальный. Позвольте мне заметить, мэм, что если ФБР хочет, чтобы в нашем городе было поменьше неблагополучных, то нам надо поменьше донимать людей. Зачем, спрашивается, портить человеку выходной, заставлять его объясняться с семьёй? Вы заметили, как на меня посмотрел сегодня его сынишка? Как будто узнал меня с прошлогоднего визита. Окей, сегодня ему объяснили, что у папы дела с дядей полицейским. А через год? Вы же не собираетесь сюда приезжать ещё через год?

— Вы бы не хотели?

— Нет! То есть… я не против видеть вас лично. Но… То есть… Я имею в виду…

— Эд… Не хотите подняться ко мне в номер?

Эд понял, что не знает, что он сейчас ответит.

— Хочу, — признался он, — Очень хочу. Но не пойду. Я женат.

Дэбби улыбнулась, как самый счастливый человек на свете.

— Вы очень хороший человек, Эд. Мне повезло встретить вас. Оставайтесь таким же классным до следующего года.

Она вышла и помахала ему на прощание. В этот вечер морок не рассеялся. Эд ходил по дому, погружённый в воспоминания о персиковом запахе, длинных, остриженных чуть ниже плеч, волосах, об её обнажённых руках, и о том, как Дэбби запустила ладонь в задний карман джинсов, чтобы достать бумажный платочек.

Потом он стал думать о своей жене. О её лице, о её голосе, о её привычках. Мысли не держались в голове, словно сбегая прочь от персикового запаха. Кроме одной, самой важной мысли, которую он давно привык отгонять от себя.

Его жена по воскресеньям уезжала к подруге Кэти играть в преферанс. В ближайшее воскресенье Эд дождался полудня, проследил за тем, как жена покинула дом на машине, выждал ещё полчаса и отправился туда же — в дом Кэти. Позвонил в дверь и убедился, что его жены там нет.

Дальше было больно. Но не очень. Он закрывал глаза, думал о Дэбби и боль отходила. Допрос жены, слёзы, разбирательства, развод, юристы, грузчики, коробки. Он один в съёмной квартире, а потом хорошую погоду сменяют дожди калифорнийской зимы. А потом снова настаёт лето.

И снова прилетает Дэбби. И снова бесплодный обыск и кислая улыбка Гроффа. Чувак, похоже смирился с идиотизмом властей как с плохой погодой. Его мальчишка растёт и в ус не дует. А Дэбби… Дэбби не меняется. Ещё год прошёл, а на ней, похоже, даже пылинка не осела. Словно сам дьявол отгоняет от неё старость огромными вилами.

— Эд… Не хотите подняться ко мне в номер? — спросила она так, как будто целого года не прошло, а она лишь повторила фразу, которую Эд не расслышал минуту назад.

В номере она опустила шторы и окружающий мир перестал существовать.

#

#

Дэбби вызвал к себе в кабинет глава научного проекта — мистер Джейкобсон. Джейкобсон носил очки в тонкой золотой оправе и производил впечатление очень умного и смертельно затраханного человека.

— Дэбби, как думаете, что я сейчас вам скажу?

— Я думаю, вы швырнёте ручку в стену и заорёте: «Что вы себе позволяете, Митфорд?!»

— Ммм.

Джейкобсон задумался. Он нашёл взглядом чашку на столе и печально убедился, что кофе в ней нет.

— Давайте рассуждать вместе, — сказал он, — Вы умная. Я устал. У меня двадцать подчинённых и маленький ребёнок дома. А вы только что сладко спали и сладко занимались любовью. Наверное, у вас голова посвежее. А, Митфорд?

Дэбби спокойно выдержала взгляд.

— Обозначьте конкретную проблему, Джон.

— А. Да не вопрос. Кофе у меня закончился. Это проблема. В остальном проблем нет. Есть только бесконечный кошмар. Кошмар начался с того, что я зачем-то ввязался в самый этически неоднозначный проект в своей карьере. У нас есть серийный убийца. Пять сумасшедших учёных. Много-много проводов. Полицейский… хороший парень, но ещё не знает, куда попал… У нас над плечом нависает этическая комиссия. Они тоже в общем-то хорошие ребята и просто делают свою работу, но у них в руке по ножу и каждый метит вырезать мне сердце и скормить генералитету во имя жертв убийцы и ради своей карьеры.

…И у нас есть специалист высочайшего класса Дебора Митфорд! Приглашённая звезда нейропсихологии. Н-да. Так вот скажите мне, дорогая моя, что скажет этическая комиссия, когда будет просматривать записи? А она будет просматривать записи с увеличительным стеклом. Что она увидит? Пасторальную картину. Маленький прибрежный городок. Дом серийного убийцы, диагностированного маньяка шизофреника. Честного копа. И…. ой, секс в отеле. Стоп. Это как сюда попало?

— Сэр, позвольте, это происходило в нерабочее время. И согласно кодексу...

— А? В нерабочее время?

— На моих часах было восемь вечера.

— На ваших часах?

Дэбби потёрла запястье. У неё не было часов.

— А на моих часах сколько было? — тихо спросил Джейкобсон.

Дэбби не ответила.

Джейкобсон швырнул ручку в стену и заорал:

— Что вы себе позволяете, Митфорд?!

— Мне очень жаль, сэр, — быстро сказала Дэбби. — Я могу уладить вопрос с комиссией. В конце-концов это всего лишь…

— В конце-концов это всего лишь мозги серийного убийцы!

— Это всего лишь…

— Вы понимаете, что я работы лишусь? И репутации. Не вы, а я? Потому что вы тут формально консультант, а ваш секс это формально моих рук дело?

— Я могу всё уладить

— Как? Убьёте меня, чтобы я не мучился?

— Для начала принесу вам кофе, — сказала Дэбби и поторопилась выскочить из кабинета.

#

Когда Эд проснулся, он был один в отеле. Дэбби исчезла. За окном снова был его родной город. Где-то там была его бывшая жена и привычная работа. Подушка вопреки расхожему стереотипу вовсе не хранила запах волос Дэбби. От этого Эду стало одиноко.

Он вышел из отеля и сел в машину. Машина спросила у него адрес назначения. Он собирался сказать «Домой», но вместо этого произнёс что-то другое.

Машина привезла его на городскую свалку. Эд вышел из машины и тут же заметил статую Кемпера, ещё не погребённую под мусором. Эду всё ещё было тоскливо от пробуждения в пустой гостинице.

А каково было Кемперу просыпаться в холодном подвале? Каково ему было год за годом пытаться полюбить свою мать, но натыкаться на ненависть? Пытаться стать нормальным человеком, хорошим сыном для женщины, которая видит в нём обузу? Что если Джонни прав? Кемпер пытался любить, и в ответ получал злобу. Начинал отвечать злобой на злобу, пока в его голове любовь и злоба не стали одним целым? И каждая встреченная девушка вызывала в нём одно и то же: желание, страсть и желание убить ту, к которой испытываешь страсть?

Голова Эда опять засбоила. Что-то поменялось в свалке. Старая раковина мигнула пару раз и исчезла. Диван, лежавший на боку, перевернулся. Разбитое окно, стоявшего неподалёку дома, стало целым. Эд понял, что ему срочно нужно позавтракать.

Статуя Кемпера поправила очки и сказала:

«Мои жертвы были только суррогатами персоны, которую я действительно хотел убить. Последней я убил свою мать. За неделю до этого дня она сказала мне: «Семь лет у меня не было секса с мужчиной из-за тебя, мой сын». И я убил её и надругался над трупом».

Эд стал осторожно поворачиваться к машине и чуть не присел от неожиданности. Дорогу ему перегородил полуразложившийся труп. Эд отшатнулся, но труп исчез. 

Дьявол.

Дьявол скрутил ему мозги. Эд оглянулся и понял, зачем он сюда приехал. Он начал сочувствовать Кемперу и приехал сюда, чтобы убить своё сочувствие. Именно на эту свалку Кемпер привозил своих жертв. Не всех, но нескольких. Это было тело Лиззи Грант — такое, каким его нашли двадцать лет назад. Эд вспомнил это и приступ ненависти расставил всё по своим местам. Маньяк это маньяк. Полицейский это полицейский. Всё просто. Всё как должно было быть. Всё так, как было.

Кроме того, что у Эда теперь нет жены. И в этом тоже отчасти виноват чёртов Кемпер, который как заноза в заднице сидит у чёртовых ФБР.

Эд вернулся в машину и посмотрел в зеркало заднего вида. На него в ответ смотрел немолодой разведённый человек, которого ждал очень одинокий год.

Машина спросила адрес назначения и Эд что-то ответил. И снова понял, что сказал не «Домой», а что-то другое. Какую-то улицу и какой-то номер дома. По пути он понял, что это адрес Кэти — подруги его жены. Кэти оказалась дома. Его жена тоже была с ней. Он сел за стол. Ему раздали карты и они стали играть, перешучиваясь и отпивая чай из фарфоровых кружек. Спустя три часа Эд с женой поблагодарили Кэти за компанию и вышли на крыльцо. Они переглянулись, и он молча кивнул ей в сторону своей машины.

Они поехали домой вместе.

#

Прошёл год и прилетела чуточку озадаченная Дэбби. Они обнялись как старые друзья. От неё отчётливо пахло персиками, но в этот раз запах не оглушил его. У Эда появилась странная мысль, что она умеет управлять запахом и может сдерживать его силу, подобно тому, как женщины собирают пышные волосы в узел.

— Ну как он сегодня? — спросила Дэбби, когда Эд отвозил её вечером в отель.

— Да как всегда. Располнел немного.

— И дом его?

— Нормально. В подвале трупа нет. На стенах сатанинских надписей не обнаружено. В холодильнике банка с арахисовым маслом. У сына один синяк, но это бейсбольный мяч. Отец его пальцем не трогает.

— Что ж, слава богу.

Эд говорил с Дэбби спокойно и уверенно, но это давалось ему с трудом. Чем ближе был визит Дэбби, тем больше давала о себе знать червоточинка в его мозгу. Окна на домах менялись местами. Урны исчезали. Буквы на экранах иногда перебегали из слова в слово. Когда приехала Дэбби, всё стало только хуже. Эд провёл обыск, не полагаясь на глаза. Он втягивал воздух, как старая собака. Тайком от Дэбби он обнюхал обои, ящик с бельём и кровать сына Гроффа. В доме всё было окей.

«Господи, я надеюсь, она уедет, и у меня тоже всё станет окей. Господи, сделай так, чтобы она больше не приезжала»

— Эд… Не хотите подняться ко мне в номер? Нам надо поговорить.

— Мы можем поговорить здесь.

Эд достал платок и протёр шею. Платок мгновенно стал мокрым.

— Здесь никак нельзя. Начальство опять будет сердиться.

— Я не понимаю вас, мэм. Мы не можем поговорить в машине?

«Машина прослушивается?» — подумал он.

— Я бы хотела показать вам кое-что. Но мы здесь не одни. Дэбби обернулась и окинула через плечо взглядом площадь перед гостиницей. И добавила куда-то вслух:

— Тревога Эдди Двадцать.

— Что? — переспросил полицейский.

Эд тоже обернулся, взглянул на площадь и немедленно выскочил из машины. В центре площади стоял невесть откуда взявшийся постамент метровой высоты, на ней стояла статуя Кемпера — слегка побитая и грязная, но мгновенно узнаваемая. Приятное и мирное лицо Кемпера, казалось, смотрит теперь с небольшой укоризной. На площади уже стали останавливаться и засматриваться на статую прохожие.

— Надо срочно позвонить, — подумал Эд, и понял, что не может сообразить, кому. В памяти одна мысль сменяла другую, как рекламные изображения на щитах, не давая сосредоточиться.

Статуя перевела взгляд на Кемпера. Маньяк сказал Эду:

— Иди к ней в номер.

Статуя была слишком далеко, но Эд ясно услышал его голос.

— Эд? С вами всё хорошо? — он услышал голос Дэбби.

— Не очень, — признался Эд. — Мне жарко. И мне…

— Я помогу вам, — сказала Дэбби. — Идёмте со мной.

Она взяла его за руку и Эд подчинился.

В номере Дэбби огляделась вокруг, почесала затылок и — как и в прошлый раз — опустила рулонные шторы. Эд снова почувствовал что-то странное. Он чувствовал, что покачивается, но держался изо всех сил.

— Понимаете? — спросила Дэбби.

— У вас странный способ создавать романтическое настроение, мэм, — выдавил Эд.

Дэбби виновато улыбнулась и помотала головой.

— Смотрите внимательно.

Она подняла шторы. За окном ничего не было. Не в том смысле, что площадь была пустой. За окном была пустота. Освещение заморгало и пустота оказалась всюду. Гостиничный номер исчез, остались только они вдвоём.

Эд почувствовал тошноту.

— Дэбби… мне не очень… у меня иногда бывает…

— С тобой всё в порядке, Эд. Это не приступ болезни.

— Это? Это на самом деле?

Дэбби рассмеялась.

— Возьми меня за руку и держи крепко.

Эд послушался. 

Возникло ощущение, что он крепко зажмурился. Но не только глазами, а всем своим существом. Потом веки поднялись и он всем существом оказался в реальности.

— Это на самом деле? — спросил он ещё раз.

— Теперь да, — ответила Дэбби.

Он обнаружил себя полулежащим на кушетке. Рядом была ещё одна кушетка — на ней лежала Дэбби. Она по-прежнему держала его за руку. Он повернул голову, чтобы рассмотреть её получше и понял, что ему мешает отходящий от затылка жгут проводов. Дэбби тоже была подключена. В комнате сновали какие-то люди, старательно не обращающие внимания на пару.

Эд приподнялся на локте, чтобы рассмотреть третью кушетку.

На ней лежал человек, которого он мгновенно узнал в лицо, несмотря на то, что тот изрядно постарел: это был серийный убийца Кемпер.

Кемпер был пристёгнут к своей кушетке ремнями.

Эд чувствовал, что проснулся. Всё вокруг него было настоящим — чувство, которое он не испытывал много лет. Настоящий свет, настоящие стены. Настоящие запахи. Запах резины, запах антисептика, запах кондиционированного воздуха. 

— Вы знаете, — сказал он, — Я человек старой закалки. Я простой коп. Я не люблю киберсекс и кибергольф… я люблю…

«Почему я шучу? — подумал он, — Наверное, потому что иначе невыносимо». 

Его вырвало.

#

#

Дэбби догнала Эда, он покосился на неё, но не стал останавливаться.

— Эд… пожалуйста.

— Мне надо помыться. Меня окунули в бассейн с дерьмом.

— Это всего лишь сон.

Эд остановился.

— Это сон Кемпера, — сказал он. — Лучше бы вы меня заставили сожрать его труп. Так бы я хоть знал, что этого  ублюдка больше нет.

— Это не совсем так. Это общий сон, основанный на его воспоминаниях.

— И? Мне должно стать легче?

— Это воспоминания о времени, когда он ещё не убивал.

Эд поморгал и потёр переносицу.

— Ах, ну да. Старомодный дом. Он не старомодный, это и есть дом семидесятых. Но… Кемпер был в этом сне?

Дэбби кивнула.

— Но разве мы его видели? А… да… сын Гроффа.
Это он?

— Верно. Как вы заметили, нормальный мальчик.

— Мальчик, который вырос в конченного ублюдка.

— Разве? 

— Что вы хотите сказать?

— Вы трижды инспектировали дом и заверили меня, что в доме всё хорошо.

Эд ничего не ответил, отвернулся и пошёл прочь, но уже медленней. Он остановился возле душевой и посмотрел на Дэбби. 

— Скажите мне, что это было не зря.

— Пожалуй, действительно, примите сперва душ, Эд, — ответила Дэбби. — Мне всегда помогает.

Спустя полчаса Эд повторил вопрос. Они сидели на диванчике в пустом коридоре. Она вертела в руках заколку. Он приглаживал мокрые волосы.

Дэбби пожала плечами.

— Ну не зря. Но шансов на успех мало. Впрочем, вас предупреждали.

— Да, я помню. Но не очень хорошо.

— Это нормально, ваша память постепенно вернётся. Вкратце — всё плохо. Представьте, мы приходим в Министерство Юстиции. Приносим пачку отчётов в зубах. Говорим — вот у нас тут серийный убийца с диагностированной параноидальной шизофренией. Но мы переписали ему память. Подключили мозги к компьютеру и нарисовали умеренно счастливое детство. Дали нормального любящего папу. И маму, конечно. Старую маму — тиранившую его алкоголичку — он не помнит. У чувака было нормальное детство. Его любили и научили любить. Он нормально проявляет здоровые эмоции. Ну… по крайней мере должен… Мы, конечно, пока не очень уверены. Ну… мы, конечно, проверяли… Но, знаете, он и с прошлой памятью здорово смахивал на нормального. Эд, вы не смотрите на меня так, я министерству буду объяснять куда более наукообразно. Но столь же честно.

Эд отвёл глаза. В жизни Дэбби была старше и выглядела устало.

— Я, пожалуй, пойду, — сказал он.

— Вы не хотите обсудить то, что произошло между нами?

— Эээ… нет. Знаете, это всё творилось в голове Кемпера… Я к нему всё же не очень хорошо отношусь.

— Это происходило в общем виртуальном пространстве. Конечно, основой для мира служили воспоминания Кемпера. Но это также и мой сон, и ваш сон.

— И сон Кемпера.

— Верно.

— И я развёлся. И я… И мы… то, что было в отеле, — это всё видели техники?

Дэбби отмахнулась.

— Да что все так переживают из-за секса. Слушайте, я уже двадцать лет загружаю человеческие сны в компьютер. Что делает человек во сне? То, что наяву не может. Практически каждый раз приходится иметь дело с либидо, что поделаешь. Все занимаются сексом в киберсне. Почти каждый чёртов раз.

— И вы не сдерживаетесь. Хотя знаете, что это сон.

— Не сдерживаюсь, — пожала плечами Дэбби. — Потом удаляю записи и всё тут. Это моё право, защищённое законом.

— Можно считать, что между нами ничего не было?

— Лучше так. Вы же женатый человек, — Дэбби сказала это с иронией, но очень тепло. 

— Ах… да.

— Знаете, вы первый мужчина, который во сне развёлся, прежде, чем до меня дотронуться. Уже ради этого стоило всё заварить.

— А Кемпер? Вы считаете, он исправился?

— Ха. Вы спрашиваете не того человека. Вопрос к судьям, философам. К гражданскому обществу так называемому. Ко всем тем, кто берёт на себя смелость судить других. Я лично… м-м-м…

— Не берётесь?

— Я лично ловко ухожу от ответа, — Дэбби улыбнулась Эду, и ему стало легче. У него всё ещё было ощущение, что его изгадили изнутри, вытерли ему душу грязной тряпкой. Но улыбка Дэбби всё искупала.

— Можно ли исправить человека, избавить его от вины, переписав воспоминания? — продолжила рассуждать Дэбби. — Слишком много вопросов. Что это за новые воспоминания такие? Кто их автор? Насколько они прочнее, так сказать, настоящих? Вот вы их видели. Вас для того и подключили, чтобы вы как эксперт по жизни городка Санта-Круз сказали нам, что мальчик жил совершенно нормальной жизнью. То есть, не жил, но помнил о такой жизни. Ваши впечатления, Эд?

Эд задумался и обхватил голову руками.

— Ох, не знаю, Дэбби. Я простой коп.

— Именно этим вы нам так ценны. Простой, но наблюдательный. В предыдущих попытках ваши коллеги тоже рапортовали, что всё безоблачно, а потом на записях находили всякое.

— Какое всякое?

— Ну, вот, скажем, режет мальчик арбуз. Коп проходит мимо, улыбается. И не замечает, что внутри не мякоть арбуза, а человеческое мясо. Вы бы такое заметили?

— Заметил бы. Хотя… Дэбби, почему я во сне думал, что у меня какое-то неврологическое заболевание?

— Обычно люди себе придумывают объяснение того, почему реальность сбоит. Не переживайте. Это не ваш мозг сбоит, это наши технологии ещё не доросли.

— Хорошо, не буду… Я, пожалуй, пойду. Прошло пять часов, а я пережил несколько лет… и развод… даже если он мне только приснился, это всё-таки развод. Моя Венди. Как мне теперь на неё смотреть? Все вы тут сволочи. Мне обещали показать несколько эпизодов из жизни одной семьи с интервалом в несколько лет. Никто не предупреждал, что я проживу эти несколько лет.

— Это было не наяву, Эдди. Поверьте, пройдёт. Я чуть ли не каждый день по работе вижу сны в компьютере. Всё забывается мгновенно.

«Но я не забуду тебя», — подумал Эд.

— Вы нам так здорово помогли. Хотите я выбью для вас отпуск?

«Хочу, — подумал Эд. — И уедем на Бермуды. Вместе. Будем купаться, а потом запрёмся в отеле. На этот раз по-настоящему. Потому что от тебя сладко пахнет, и я не помню, какого цвета глаза у моей жены».

Ничего этого он не сказал вслух. Он отвернулся и закрыл лицо ладонями. Ему предстояло ехать домой к Венди и делать вид, что он не разводился с ней.

На секунду Эду пришла в голову мысль, что если развод это всего лишь воспоминание, то и настоящая мать Кемпера это всего лишь воспоминание, а значит Эд и Кемпер в одной лодке. В этой логике где-то наверняка была ошибка, но Эд не успел её найти. Дэбби сбила его с мысли, положив ладонь на его руку.



2204. День рождения чёрной королевы

Катя потянулась губами к мальчику, но он отпрянул. Отвернулся, торопливо ушёл. Она осталась одна.

Много лет спустя: она стоит перед залом полным людей. Сквозь высокие окна бьёт солнце. Катя говорит им что-то доброе. Они отворачиваются и уходят. Зал пустой. Она снова одна.

Катя просыпается. Полутёмный салон космического корабля, светлячки кнопок. Все спят. Катя сквернословит беззвучно под нос — по старой привычке. Этот сон она видит не в первый раз. Иногда он приходит к ней, означая оно и то же: сейчас у неё в жизни что-то не так, но она запретила себе думать об этом. Сон будет мучать её до тех пор, пока она не выпрямит спину и не выстроит жизнь по-своему.

Кто-то скажет, что Екатерина сильная женщина. Женщина с характером. Имея в виду дерьмовый характер. Эти люди не знают про её сон. Правда в том, что у неё просто нет выбора. Сон будет приходить, мальчик будет отворачиваться, по груди будет разливаться тоска. Утром Екатерина встанет, подаст заявление об уходе, подаст на развод, бросит институт. И только потом выпьет кофе.

Not today. Корабль не развернуть. Она летит туда, куда не хочет, чтобы провести там полгода — до первого обратного рейса. Как она дала себя уговорить? Уму непостижимо.

— Тебе надо туда слетать, — сказал ей начальник, —  даже так: внезапно нагрянуть.

— Я не умею… э-э-э… нагрянывать.

— Самое время научиться.

— Это не моё. Вы же знаете, мне бы техническую головомку. Покопаться в электронных мозгах.

На этой фразе начальник инстинктивно приподнял руки, будто хотел прикрыть голову пухлыми ладонями. Екатерина любила копаться в мозгах и не только в электронных. Андреевич быстро совладал с собой и перешёл в атаку. Екатерина любила честные и логичные предложения, поэтому он из пришедших на ум аргументов, как из валявшихся на столе скрепок и мятных конфеток, соорудил ей честную и логичную конструкцию. Екатерина хочет новых интересных проектов? Новых сложных головоломок? Быть может, в космос? Ага, ага, я вижу, это, конечно же, интересно. Надо понимать: где большие проекты — там много людей. Людей с амбициями и с характерами. Талантливых — как Екатерина. И не очень талантливых. Людей разных, людей странных. Иногда случайных, иногда ленивых и подлых. С ними со всеми нужно уметь договариваться. Потому что живых людей пока ещё нельзя взламывать и перепрошивать.

— Нельзя? Как это нельзя? — переспросила Екатерина. 

Андреевич захлопал глазами, но опять быстро опомнился.

— Вот смотри, у тебя в арсенале ровно один приём: ты шутишь с серьёзным видом, собеседник теряется, а ты выигрываешь время. Так вот лети-ка ты, родная, на эту базу и потренируйся там управлять персоналом в более искусной, так сказать, манере. Кстати, моя крыса доложила, что техническая головоломка для тебя там найдётся.

Екатерина не нашлась, что возразить. Отказаться наотрез — и её поставят в угол как швабру, а интересные проекты будут лететь мимо, как сверкающие автомобили в ресторан. Андреевич умел намёками нарисовать именно такой силы картину. Кроме того, некоторое время назад он выведал у неё, что брат Екатерины — Ани — попал в аварию и уже два года не мог прокормить себя. Екатерина, может быть, и позволила бы себе отогнать начальника палкой от зоны комфорта, но не тогда, когда от неё зависел брат и племянники.

— На базу Р-15? — вздохнула Екатерина. — Но там же раскопали ворота в ад.

— Ты меня не разжалобишь, — Андреевич поднялся с кресла и указал взглядом на дверь. — Нагрянь туда и позаботься о том, чтобы закопали.

— Но… я… подождите. Крыса? Какая крыса?

Андреевич посмотрел на неё как на маленькую и выгнал из кабинета.

#

Шлюз открылся, явив эффектно освещённую стройную фигурку Екатерины. Она стояла, не двигаясь, подняв подбородок и уперев кулаки в бока, пока створки разъезжались в стороны. Потом она ступила одной ногой на поверхность грешного планетоида. Земля задрожала. Начальство базы упало на колени. Екатерина ступила второй ногой, и люди бросились целовать ей сапожок.

Ничего этого не было: таким образом Екатерина представляла себе «нагрянуть». Над настоящим смыслом этого слова она задумалась только когда её — и ещё десяток визитёров — выпустили в обшарпанный приёмный шлюз жилого корпуса. «Ментальная заметка номер один, — подумала Екатерина, — отставить технарскую привычку сперва трогать руками, а потом изучать терминологию. Жизнь — не программа. А «нагрянуть» — значит, явиться без предупреждения. Как следствие, я даже не знаю, где моя комната на этой базе. Да и выделил мне кто-нибудь вообще здесь комнату? И куда мне сейчас идти?»

— Я вас провожу, — сказал невесть откуда появившийся мужчина. И представился:

— Алексей.

Он мило улыбнулся. Они зашагали по коридору базы.

— Очень приятно. Екатерина.

— О, я знаю, кто вы. Нам с вами предстоит многое обсудить прямо сейчас.

— Я прямо сейчас готова обсуждать только меню ужина,— по привычке заартачилась Екатерина. Она не была голодна, но не любила, когда разговором управляет кто-нибудь другой. Особенно человек с базы, на которой устроили бардак.

— Боюсь, что время терять нельзя. Иначе на ужин сожрут нас с вами.

— А «мы с вами», собственно, кто? — холодно спросила Екатерина.

Алексей снова приятно улыбнулся. Екатерина мимоходом отметила, что мужчина очень хорош собой, очень опрятно одет и галактике недостаёт закона, запрещающего красивым мужчинам иметь такой маленький рост.

— Моя должность вам ничего не скажет, — ответил Алексей, — но я, как и вы, работаю на заказчика. Нас пять человек на базе. Остальные — подрядчики. И кроме того… — сказал Алексей тихо, — есть несколько обстоятельств, в которые мне надо вас посвятить.

— Вы и есть Крыса, — сказала Екатерина, — Человек корпорации, сидящий на базе, чтобы доносить наверх, если что не так.

Алексей против ожиданий опять приятно улыбнулся, будто бы даже довольный собой.

— Я наслышан о вас. Живи мы в древние времена, барды слагали бы песни о вашем интеллекте. Гусляры пели бы их на улицах. И я бы охотно кидал им монетки. Они пели бы о том, что мы ставим задачи роботам, а роботы иногда ставят задачи нам. О том, что не бывало ещё бунта роботов, но иногда задачи, директивы и правила запутываются в клубок, распутать который, не разрубив, под силу только человеку, искушённому и в технологиях и в психологии.

Екатерина пропустила комплименты мимо ушей.

— А я что-то не наслышана о вас.

— Очень хорошо. Моя работа слушать и тихо шептать.

— Но у вас плохо получается.

— Чем же я заслужил такую низкую оценку?

— To the best of my knowledge, сигналы о том, что на базе бардак, поступили не от вас.

— А от кого же?

— Недавно в головной офис пришла мать откомандированного юноши и устроила скандал. Стала размахивать письмами от сына.

— А в письмах бредни о том, что буровые машины прорыли ход в преисподнюю. Видите ли, это не было новостью для головного офиса. Благодаря осведомителю.

— Тогда какого чёрта я здесь, если вы всё знаете?

— Моё дело собирать информацию. Я не облечён властью наводить порядки. 

— Ну тогда почему бы вам не прислать мне файл с полным описанием текущей ситуации? Я почитаю за ужином.

— Увы, Екатерина Михайловна, с этим есть сложности. Подрядчик — семейное предприятие. Считают себя итальянцами, хотя как по мне… — Алексей снова приятно улыбнулся, и в этот раз Екатерина почувствовала раздражение, — их происхождение не столь высоко, сколь самомнение. Они держатся крепко, это надо признать. Крепко и закрыто. Не доверяют людям вне их круга. Поэтому любые проблемы предпочитают решать между собой. И технические сбои разбираются не по протоколам корпорации, а бог его знает как внутри семейного клана. Для нас с вами в этом есть несомненные плюсы и минусы.

— Для нас с вами это означает, что нас с вами не должны видеть вместе.

— Позвольте узнать, почему?

— Быть может, тогда они будут доверять мне чуть больше, чем корпоративной крысе.

— Но что вы будете делать без моей информации?

— А вы не будете меня ей снабжать?

Алексей сделал едва заметное движение головой, как будто уклонился от пущенного ему в голову теннисного мяча.

— По должностным обязанностям я должен снабжать информацией, — он поднял взгляд вверх, — непосредственное руководство. И о ваших действиях тоже, кстати, обязан сообщать. Другое дело, — он заговорил медовым голосом, — если мы договоримся действовать сообща.

— Договоримся? О чём конкретно?

— Мы решаем проблему вместе. Когда настанет время, назовём его так, раздачи наград и почестей, то я не забуду о вашей помощи, а вы не забудете о моей.

— Что вам нужно? Премии, повышение?

— Похоже, мы друг друга хорошо понимаем.

— Понятно. Человек с амбициями, застрявший на скотской должности бог знает, где. Ищет повышения. Знаете, что? Передайте информацию обо мне, — Екатерина посмотрела вверх, — скажите, что мой полёт был нормальным, посадка была мягкой, а при встрече какой-то коротышка попытался втянуть меня в дворцовые интриги. И даже не дал сперва поужинать. Это моя комната?

Алексей молча кивнул.

Екатерина отвернулась, чтобы проверить доступ в комнату и настроить замок на себя. Потом, не поворачиваясь к Алексею, сказала:

— Сотрите галантное выражение с лица. Вы, наверное, считаете, что делаете карьеру обаятельного манипулятора. Но походите только на робота-официанта. Вежливость упала в цене с тех пор, как её автоматизировали. Я инженер, а не политик, и буду решать проблемы по-своему.

— Екатерина, видите ли, есть нюанс. Эти люди будут с вами любезны, будут показывать, что любят русских. Даже «Евгения Онегина» будут цитировать. Но вы должны быть с ними…

— Катитесь к чёрту.

Екатерина резко повернулась к Алексею, чтобы посмотреть, как улыбка сползает с его лица. Но тот хорошо держал удар.

— Как скажете. Пойду к чёрту. Говорят, здесь уже откопали вход в его кабинет.

И с приятной улыбкой пожелал удачи Екатерине.

#

«Кажется, у подрядчиков тоже есть своя Крыса» — подумала Екатерина, усаживаясь в кресло. Директор фирмы, которую наняли выгрызать руду из планетоида, жил на базе. Когда она постучалась в его кабинет, оказалось, что к её визиту были готовы. Насчёт семейного подряда Алексей говорил правду — за столом сидели смуглые мужчины, которые явно приходились друг другу роднёй и говорили по-русски немного странно. И хотя никто из них не подал виду, что Екатерину ждали, в сборе была вся верхушка фирмы, и она была в полной боевой готовности. Если Крыса уворачивался от вопросов, как от мячей, то подрядчики отбивали любой. У каждого в руках было по ракетке. Екатерина не успевала атаковать.

— Так почему электростанция выдаёт мощность сверх нормативов, несмотря на прямые указания сократить добычу?

— Мы врезались до слой руды класса А+. Вы должна знать, что мы не можем мгновенно остановить реактора.

— То есть, ситуация штатная?

— Предсказуемая и предсказанная.

— Были сообщения о панике среди персонала.

— Нам совсем не известно о панике среди персонала.

— Вы не будете возражать, если я посещу линию выработки?

— Будем добро пожаловать. Не забудьте надеть защитный костюм.

— Я бы хотела напомнить, что речь идёт не только о деньгах, но и о здоровье людей.

Гендиректор цокнул и покачал головой.

— Мы здесь все семья, — сказал он с чувством, — разве стал бы я молчать, если бы в опасности оказались мои браты?

«Кто тебя знает» — подумала Екатерина — «Что для тебя дороже, здоровье семьи или её честь». Но промолчала. Такой вопрос можно было задать роботу, но не человеку Она подумала, что Крыса, возможно, избрал мерзкую, но верную тактику, и попробовала добавить любезности:

— Если возникнут проблемы с робототехникой, вы всегда можете обратиться ко мне. Я здесь, чтобы помочь вам.

— О, непременно.

Лицемерный ответ на лицемерное предложение.  Екатерина не знала, что ещё сказать. В комнате молчали и смотрели на неё. Она чувствовала, что ещё немного, и подрядчики начнут разочарованно расходиться, как публика в финале того самого сна, который её постоянно преследует.

— И непременно мы понимаем, что вы переживаете за деньги корпорации, — сказал директор, — мы тоже переживаем за ваши деньги. Поверьте нам сильно, что мы действуем очень, очень открыто. Ваш бухгалтер может подтвердить.

Директор, не глядя, указал массивной ладонью на пустое кресло.

— Бухгалтер? — глупо переспросила Екатерина. Она знала, что бухгалтер от корпорации на базе есть, но не успела разобраться, зачем живого человека посадили за задачу, с которой справляется любой компьютер.

— Непременно обязательно, — ответил директор. — Корпорация любит следить за деньгами живыми глазами. Это очень рациональный подход, не так ли, Дмитрий?

Директор поднял взгляд в направлении, на которое показывал рукой, и понял, что кресло пустует.

— Dov’è Dimitry? — удивился он.

— Опаздывает как всегда, — буркнул кто-то.

Дверь распахнулась. 

— А вот и он! Benvenuto. Дмитрий, рассказайте нашему инспектору, как мы с вами хорошо живём.

Екатерина почувствовала, что холодеет. Сон, который она видела по пути на базу, снова начал прорываться в реальность. В комнату зашёл человек. Когда-то давно этот мужчина был мальчиком. Мальчиком, которого она хотела поцеловать, но он отвернулся от поцелуя.

#

«А не прорыли ли они действительно дверь в ад?» — подумалось Екатерине. Она ходила коридорами базы вторую неделю — совершенно бесцельно, но напуская занятой вид. Это было лицемерием, но выбора не оставалось. Возможно, это и было тем навыком, который должен был к ней прилипнуть — по замыслу Андреевича, опустившего её в этот муравейник.

Дважды она заходила на производственную линию. Операторы делали вид, что всё штатно, но от её взгляда не ускользнул человек, резко сорвавший шлем с головы. Выглядел он очень испуганно.

— Что случилось? — спросила Екатерина.

Парень сделал вид, что не понимает, и пробормотал на своём языке, что у него всё нормально.

Екатерина осмотрела шлем — это была обычная нейроконсоль: интерфейс компьютер-человек. Провод, идущий от мозга оператора к расположенной где-то далеко на поверхности планеты электростанции. Как водится, эффективности ради, электростанция управлялась не рычагами и кнопками, а мускульными командами, идущими из моторной коры мозга к механизмам. Так что человек орудовал бурами и экскаваторами как собственной рукой, сливаясь в одно целое с машинами, добывающими руду. 

Операторы лежали в креслах, мысленно шевеля бурами с лёгкостью и уверенностью, с которой застёгивали молнию на брюках, а машины вгрызались в плоть планеты, следуя командам. Другие машины извлекали энергетически ценные крупицы, а третьи запускали реакцию, физику и химию, которой Екатерина не понимала. Возможно, — думала Екатерина, — никто на самом деле толком её не может понять. А тот, кто утверждает, что смог, тот врёт. Быть может, понимание доступно только самому дьяволу, который и прогневался из-за вторжения на свою территорию.

Впрочем, она старалась мыслить рационально.

Парень, сорвавший шлем, мог просто перепугаться визита начальства. Но возможно — она додумалась до этого не сразу — он увидел что-то страшное в своём шлеме. Шлем не только принимает сигналы из мозга, но и  работает в обратную сторону: транслирует картинку происходящего внутри машины. Возможно, где-то на обогащении руды или внутри реактора происходит нечто очень нехорошее. Но что?

Ей стало тревожно. Не взлетит ли вся станция на воздух вместе с ней? Екатерине пришла идея потребовать, чтобы ей дали самой надеть шлем и осмотреть электростанцию. Впрочем, что бы она смогла понять из увиденного?

Она почувствовала себя подопытной мышью в лабиринте. Трёх недель не прошло, а она уже устала от стен. Сверившись с картой, она пошла в комнату отдыха, в которой, если верить плану, должен был быть прозрачный потолок. Хотя Екатерина и не любила смотреть на звёзды.

Войдя в комнату, она вспомнила, почему. В комнате был Дмитрий — это из-за него Екатерина недолюбливала звёздное небо. Сегодня они встретились в первый раз со дня совещания у гендиректора. Дмитрий молча кивнул вместо приветствия.

— Так значит, бухгалтер? — спросила она, тоже не поздоровавшись.

— И астроинженер.

— Смотришь на звёзды?

— Телескопы смотрят на звёзды. Компьютеры собирают данные. Я смотрю на данные. Если в нас полетит осколок астероида, я узнаю первым.

— А есть такая опасность?

— Хм. Я думаю, главная опасность в головах у итальянцев.

— Ты что-то знаешь?

— Чуть больше, чем Крыса. Пару раз я встречал операторов, у которых крыша слегка не на месте после рейса. Что-то там с электростанцией не в порядке. Но электричество идёт. Что там за жуть такая, что даёт электричество? Муссолини трёт эбонитовой палочкой усы Гитлера? Не знаю. Но думаю, ты разберёшься.

Екатерина вздохнула и опустилась в кресло.

— Я не знаю, Дим. Рада тебя видеть на самом деле. Очень.

— Я тоже рад. Не переживай. Ты умнее их всех вместе взятых. 

— А ты?

— А что я?

— Ты был одним из лучших на потоке. Я помню.

— Неужели?

— Конечно. Все парни из школы были идиотами. Кроме тебя. Ты был тихий и умный. Может, слишком тихий. Но ты мне нравился. Поэтому я стала с тобой встречаться. И ты блестяще закончил школу, но… — Екатерина оглядела комнату, — сидишь в этой дыре на бесполезной должности. Считаешь деньги, которые на самом деле считают компьютеры. Изучаешь звёзды, на которые на самом деле смотрят компьютеры. Почему?

Дима взглянул вверх сквозь мутноватое стекло. В их последнюю встречу они тоже смотрели на звёзды — в школьной обсерватории. Екатерина поняла, что Дима это помнил.

«Почему он ушёл тогда?» — подумала она. И выпалила   вслух.

— Почему, Дима?

— Тебя до сих пор это беспокоит? — он понял вопрос.

— Да. Как заноза, — призналась Екатерина.  И рассказала про сон.

Дима вздохнул и начал грызть большой палец, но одёрнул себя.

— Дело не в тебе, — сказал он после долгой паузы, — Дело во мне. Ты мне нравилась. Но мне надо было уйти. Извини, я не готов рассказывать, почему. Слишком привык скрывать. 

Он замолчал, разглядывая ладонь. Екатерине вспомнилась картина Шиле, висевшая у её подруги: скрипач, плачущий над своими сломанными пальцами. Молчание затянулось и стало ощущаться, что кроме них двоих в комнате есть робот-прислуга и нависающий чёрный космос. Екатерине показалось, что Дима сейчас опять уйдёт из комнаты, но он — к счастью — сам заговорил.

— Наверное, тебя не устраивает такой ответ.

— Если бы меня устраивали такие ответы, я бы ничего не добилась в жизни.

— А ты всегда знала себе цену, —  улыбнулся Дима.

— Да. Но ты меня тогда заставил сильно усомниться в себе. Учти, мой психотерапевт считает, что два моих неудачных брака лежат на твоей совести.

— Э нет, это уже слишком.

— Давай так. Здесь есть шахматная доска…

— Ты хочешь мне ей врезать?

— Нет, — Екатерина дала команду и робот-помощник молниеносно расставил фигуры. — Мы играем партию. Выигрываешь — проси, что хочешь. Хочешь, я добьюсь для тебя повышения?

— А если проиграю?

— Рассказываешь правду о том свидании. И… и я тебя поцелую.

Она с вызовом посмотрела на него, чувствуя, что заливается краской. Дима не ответил на взгляд. Он подошёл к шахматной доске и, не поднимая головы, пристально осмотрел поле.

— Никогда не любил игр, в которых есть противостояние. В детстве я играл шахматными фигурами, но представлял, что они занимаются чем-то мирным. Празднуют день рождения королевы… пешки разъезжают на конях, все кричат «Ура!»…

Он взял белую пешку с поля «Е2».

— Катя… я не готов. Потом, быть может, наберусь смелости. Извини.

Она вздрогнула. Никто не называл её Катей уже много лет. Дима положил пешку в карман пиджака и вышел. Катя осталась сидеть, смотря на доску, лишённую одной фигуры. Ей хотелось расплакаться, но потом, как это часто бывало в её жизни, к ней в голову пришла хорошая идея.

#

Про себя она назвала этот план «День рождения чёрной королевы». Обычно она готовилась к вечеринкам из рук вон небрежно, но тут пришлось повозиться. Главным образом потому, что ей потребовался ящик. С этим возникла неожиданная проблема, потому что на этой базе, гори она огнём, не нашлось ни одного приличного вида и размера ящика или даже картонной коробки. 

В итоге Катя украла у робота-уборщика красивое чёрное ведро.

Ведро она поставила прямо на стол возле своего бокала шампанского. Когда очередной итальянец видел его, то у него неизменно взлетали брови, потом он встречался взглядом с Катей и придавал лицу невозмутимое доброжелательное выражение. Кате было так весело, так что вечеринка по её мнению удалась ещё до того, как все приглашённые расселись по местам. А приглашённых было столько, сколько мог вместить зал.

Директор поднял тост за Екатерину Михайловну. Екатерина Михайловна витиевато поблагодарила в ответ и дала понять, что ведро стоит не просто так, а для подарков. Итальянцы переглянулись недоумённо, но принесённые подарки стали класть в ведро. Вид красиво упакованных коробочек поднял Кате настроение, но отвлёк её от размышлений: надо было делать следующий шаг, и она не могла выбрать момент. 

Помог Крыса.

Он перебил её, когда Катя рассказывала про Анну Австрийскую. Анна Австрийская подозревала заговор. Чтобы обезоружить заговорщиков, она наградила каждого из них. Кому-то пожаловала звание эрцканцлера, кому-то — герцога. Кого-то наградила пенсионом. И предложила заговорщикам сдаться. В качестве наказания она забрала все подарки, но не стала никого казнить. Таким образом в глазах всей Австрии она сохранила лицо, наказав бунтовщиков. Но при этом позволила им уйти живыми, не толкая их на крайние меры.

— Хитроумно, — сказал Крыса, — но это неправда.

— Да, — не стала отпираться Екатерина, — я плохо знаю историю. Что-то ещё, Алексей?

— Ещё сегодня не день вашего рождения. На самом деле он двенадцатого декабря, а сейчас июнь.

За столом замолчали. Катя с сожалением заметила, что тишина вышла не очень-то драматичной, потому что её портил гул какого-то механизма, слышимый по всей базе. Этот гул заставлял дрожать каждый атом душного воздуха станции, так что иногда казалось, что духота и звук — это одно и то же.

— Верно, — сказала Катя, — Сегодня не день моего рождения. Я собрала вас здесь, чтобы сделать предложение. 

Директор подрядчиков подобрался и заинтересованно посмотрел на Катю.

— Но давайте сперва удалим вот его, — Катя показала пальчиком на крысу и добавила: «Пожалуйста».

Крыса успел то ли буркнуть что-то, то ли икнуть, когда его сдавили с боков и вывели.

— Так вот, — объявила она, — каждому из вас я выписала большую премию. Формальный повод — перевыполненный план по энергии. Акционеры не придерутся. Кроме того, каждый из вас может получить должность в головной корпорации. И если вся история, в которой мы оказались, закончится плохо, и акционеры потребуют крови, то у вас отнимут те самые премии и должности. Но в целом вы ничего не потеряете. Как видите, я плохо знаю историю, но неплохо знаю арифметику. А ещё я очень хорошо разбираюсь в технике. Поэтому если вы мне расскажете, что не так с электростанцией…

Подрядчики молчали, сохраняя каменные лица.

— Ну что ж, — сказала Катя, — я оставлю это ведро у двери своей комнаты. И выключу камеры слежения. Если кто-нибудь захочет подбросить мне информацию, он сможет сделать это анонимно. Быть может, здесь уже что-то есть? — Катя вытянула шею и заглянула в ведро — Кто-то положил подарок со смыслом, но поскольку все коробочки одинаковые, то никто не узнает, кто именно…

Мужчины за столом заёрзали и закашляли.

— Коварная женщина, а? — Дмитрий явно наслаждался происходящим. — Ещё немного и она проникнет в мозг каждому на этой базе. Выкачает информацию как через нейроинтерфейс.

— Нейроинтерфейс… — небрежно сказала Катя — чтоб вы знали, модель «Соникс», которую носят ваши буровики, я изобрела.

Второй раз за столом бубнение сменилось на молчание и гул.

— Ну не я одна, — поправилась Катя, — там с полсотни человек в команде было, но я была замом главного инженера, а по факту спроектировала эту «кепку» практически в одну голову. 

За столом произошло непонятное движение. Несколько человек громко заспорили, но их прервал голос главного.

— Я принял решение.

#

Ей дали шлем. Точнее позволили подобрать как бы случайно. В одном из отладочных чипов сохранилась копия потока данных. Катя поняла это так: «Если такая умная, разберёшься».

И она, конечно, разобралась.

#

«Бур на 12. Щуп на 50. Allora. Поехали. Как-то тревожно, не рванёт ли? Да нет, не должно рвануть. Почему-то тревожно. А что с зарплатой? Дадут ли? Конечно дадут. Не могут не дать, почему я вообще беспокоюсь. Но хватит ли денег? Джорджия опять будет жаловаться, что я пропадаю по полгода на вахте, а эти жадные русские не платят как следует. Хватит ли денег сбережений накоплений монет серебра золота? Эти холмы высокие. Эти цены высокие. Эти цены высятся как горы надо мной как укоризненный взгляд Джорджии. Ещё раз: как укоризненный взгляд девушки, на которой я женился. Ещё раз: как взгляд девушки, с которой я связал жизнь клятвой и кольцом? Правильно? Хватит ли денег? Принесёт ли долина руда денег денег серебра, монет, цифр на счёте, в банке на счёте, цифр на счёте?

Цифры на счёте это цифры на могильной плите. Я вижу, как смерть встаёт из земли. Из влажной пахучей земли. Костлявая встаёт из влажных и тёмных, пахнущих перегноем и прахом, вечерним запахом, коричневых комочков земли.

Нет, это руда, я вижу, что это руда, что мой щуп на 50, но выключил ли я кофе? Кофемашина прольёт, мой кофе зальёт стол и нет это глаза заливает пот, мой пот, мои усилия, мои деньги, мои деньги на счёте, мои цифры на могиле, господи как страшно, как страшно господи, не трогай щуп, не врывайся, не касайся… 

Не мигай, как гирлянда, если не Новый год. 

Не встревай под скорый поезд, если не созрел плод.

Не ходи, прохожий, в город, если родился в лесу.

Боже, что я несу? Боже, что я несу?

Да что это я? Какой кофе? Какой поезд? Мне надо бурить. Щуп на 50. Бур на 12. Координаты-то верные? Ага, сбились. Так, перешагиваем на 60 сантиметров в направлении полтретьего. Перешагнули? Allora. Ma poi ch'i' fui al piè d'un colle giunto là dove terminava quella valle

но к холмному приблизившись подножью,

которым замыкался этот дол,

мне сжавший сердце ужасом и дрожью,

я увидал, едва глаза возвёл,

что щуп на 50 стоит тревожно,

а бур на полночь стрелки перевёл.

Почему мне страшно? Потому что это годы жизни на могиле, вот что. 50 и 12. И в могиле я. Меня хоронят.

За-жи-во.

Заживает живот.

Зажимает рот.

Нажимай, урод.

Созревай, плод.

Я плод. Я младенец. Я плод в утробе мамы. Мама! Щуп на 50, мама!

Мама даёт щуп на 50, мама ставит бур на 12.

Мама молоко.

Ещё раз. Мама кипятит на плите молоко, как в детстве, когда у меня была простуда.

Ещё раз. Мама кипятит на плите молоко, как в те подёрнутые зыбким туманом воспоминаний времена, когда я, нашалившись на морозе без шарфа, оказывался прикован к постели с больным горлом. Простудный жар заволакивал мой детский разум и в уютную домашнюю реальность прорывались проры-вы-авы-выавы ])} закрывающая скобка.

Ах, вот оно что, у меня просто жар. Надо срочно разворачиваться. Надо сказать Андреа, что у меня жар. Странно, откуда вообще на закрытой базе вирус гриппа. Быть может, его завезли последним рейсом. А что, вполне может быть. Но мы же тогда все тут перезаразимся друг от друга и заболеем. Чёрт, нехорошо это, тревожно. Тревожно. Заболеем, будем кашлять, кровью быть может кашлять, кровью друг на друга, потечёт кровь, по стене потечёт, по полу по полу по половине руки о господи кровь кровь

И капает чужая кровь

На ту, чей вид напомнил смутно

Ему забытые черты.

«Скажи мне, князь, не знаешь ты,

Кто там в малиновом берете

Так жадно открывает пасть,

Клыки в два ряда обнажая

И капает с них кровь чужая?

Князь на Онегина глядит.

— Ага! давно ж ты не был в свете.

Постой, тебя представлю я. —

«Да кто ж она?» — То смерть твоя

Это неправильные стихи, и это ไม่ถูกต้อง мёд и это неправильные пчёדבורים. Пчёлы у меня под шлемом. Сейчас ужалят ужалят ужалят ужалят. Ужалят!!».

#

— Что это? — Дмитрию было не по себе. 

— Это их первое путешествие в ад, — ответила Катя. — Бедный мальчик. Такого насмотрелся.

— Я не понимаю. Что там происходило? 

— На электростанции был взрыв. Ну не взрыв, а пережгли руду. Мелкая неприятность. Технически это пустяк. Так, охладить реактор, подкрутить кое-что. Если бы не одна загвоздка. Эти лихачи… Вот, посмотри на схему. Видишь?

— Катя, я не технарь, объясни по-человечески.

— Это схема устройства шлема-нейроинтерфейса. Того самого, который я проектировала. Они его модифицировали: раздвоили шину данных вот здесь и вот здесь. Чтобы не только видеть электростанцию, но и чувствовать её.

— Как? Телом?

— Душой. Идея классная. Просверлить скважину как почесаться. Не глядя. Ты ощущаешь, где у тебя зудит и тянешь руку… только не руку, а бур. И если всё идёт хорошо, то ты чувствуешь, что это хорошо.

— Ага. А когда плохо?

— Ну, видимо, это ощущалось как дискомфорт.

— Пока не бахнуло?

— Пока не бахнуло. Мне так видится, что вся станция стала как раненый пёс, который рычит и не позволяет врачу дотронуться до раны.

— Ох…

— Вот именно: ох. Я бы даже сказала, O Dio! Оператору нужно было пробурить канал в долине для выхода раскалённой лавы, а электростанция отвечала на это диким страхом. Ей нельзя заранее «объяснить», что на оборудовании стоит новая термозащита, такой нет в её модели. А если и сгорит бур, ничего страшного — новый поставят. Но она это «видела» так,  как будто к ней приближается доктор с огромной такой иглой. И по каналу обратной связи в мозг оператора шёл страх. Оператор его ощущал, но не знал, как интерпретировать, поэтому в его голове возникали эти образы. Сигнал был такой интенсивности, что мозг только и мог, что заниматься его обработкой, и образы множились и усложнялись. В конце концов, парень просто выключился.

— Он не выключился, — подал голос главный технолог, который мрачно сидел в углу, слушая Катю, — он сорвал шлем.

— И до сих пор не в себе? — спросил Дима. — Тот парень с родинкой?

Главный технолог посмотрел на директора. Директор кивнул.

— Всё верно излагаете, — сказал он. — Думаю, не имеет смысла дальше покрывать тайной. Дайте нам вариант решения. Как вы очень понимаете, мы не можем выключать электростанцийю. Это безвозможно, а если было бы возможно — реактор бы взрывало. Аварийная защита не справляется с реакцией. Гасит её, но не совсем. У нас осталось три оператора, которые могут управлять процессом. Естественно, мы пускаем их теперь «вслепую». То есть значит без эмоциональный фидбек от станции. И они пытаются наладить, но без привычной «картинки», процесс идьот очень долго… И пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, не говорийте нам, что модификировать шлем было неответственно и незаконно. Мы это уже много раз сказали друг другу. Только вас не хватало.

— Хорошо, не буду, — ответила Катя, — но почему бы просто не поставить фильтр на сигнал? Отключаете тревогу и оперируете себе спокойно.

— Не получилось. Как только оператор касается щупом грунта, весь сигнал от электростанцийи превращается в тревогу. Убираем тревогу — вообще сигнала нет.

— Ну да, ну да, — сказала Катя, — тут бы полосу пропускания пошире и адаптивный фильтр. Эх бы мне мою старую команду, мы бы собрали отличный шлем на такие случаи. Но это, конечно, месяц работы…

— И огласка, — нервно сказал директор.

— Стоп! А если фильтровать уже в мозге? Небольшая доза транквилизаторов?

— Весьма пробовали. Оператор уснул. Дали дозу поменьше — она не смогла понижать тревогу. 

— Здесь нужен человек со стальными нервами. 

— Такого не нашлось? — спросил Дмитрий.

— У нас был Альберто. Никто не мог рассказывать, что Альберто трус. Альберто захотел надеть шлем и отправляться в долину. Но… понимаете, мы простые буровики и инженеры. Мы не первопроходцы. У нас нет специальной психологический подготовки.

Итальянцы замолчали.

Катя напряжённо думала.

— Здесь не нужен смелый человек, — сказал Дима.

Итальянцы покосились на него, но молча. Катя переспросила.

— Почему? Давай, рассказывай свою идею.

— Здесь нужен не смелый человек, а человек, который умеет справляться с тревогой. Это разные вещи. Страх возникает в лимбической системе. И если он возник — не важно, почему — то поведение человека определяется не силой страха. А тем, смогут ли эволюционно новые структуры мозга работать. Скажем так, имеет значение, умеете ли вы управлять взбесившейся лошадью, а не спокойная ли у вас лошадь обычно. Я понятно излагаю?

— Не очень, — сказала Катя, — но тебе придётся объяснить, откуда ты это знаешь.

Дима вздохнул.

— У меня тревожное расстройство. С детства. Со мной происходит вот такая же дрянь — он кивнул на запись со шлема — только без всяких нейроинтерфейсов.

— Тревога? — спросил технолог. — Без причины?

— Без причины. В самый обычный день я работаю, лежу в кровати или говорю по телефону, и на меня накатывает ужас. С тошнотой, головокружением, дрожью и прочим. Иногда, кажется, что вот-вот умру. И постоянным фоном беспокоит здоровье, деньги, работа. Всё одна сплошная тревога. Потные ладони... Бывает трудно глотать, дышать, идти.

— Как же ты живёшь?

— Плохо. Чуть не упал в обморок на своей свадьбе,  — Дмитрий невесело рассмеялся. — И так по жизни. Сбегал со свиданий, уходил с экзаменов, впадал в панику на собеседованиях.

— Что-то мы этого не замечали за тобой, — сказал директор.

— Перед каждым совещанием я принимаю пять таблеток дуостаниума и сто граммов водки. Это позволяет мне держаться. Кроме того, у меня есть целый ряд психологических приёмов. Дыхательные техники, например.

Катя нахмурилась.

— Значит, ты нам можешь помочь, — сказала она. Дима кивнул:

— Похоже на то.

Все замолчали, смотря на Диму.

— Сколько-сколько таблеток? — переспросил технолог.

#

Они шли по коридору вдвоём. Дима получил инструктаж, принял дозу транквилизаторов и настроился на поход в ад — подключение к электростанции.

— У меня клаустрофобия, боязнь высоты, потери сознания, микробов, сыра, выступлений, рвоты… А в классе седьмом у меня появилась новая фобия — боязнь поперхнуться. Мне стало трудно глотать. Это называется дисфагия. Я стал бояться есть. Перестал обедать в школе. Чем труднее мне было глотать, тем больше меня это пугало. Потом стало тяжело глотать даже слюну. Я сидел на уроке с полным ртом и боялся, что сейчас меня вызовут — и я либо поперхнусь, либо залью слюной парту. Я стал носить с собой бумажные платки и потихоньку сплёвывать в них, чтобы не глотать. К перемене у меня накапливались полные карманы мокрых платков. Всё это дело проливалось на штаны. И как раз в этот период ты позвала меня на свидание. Первое и последнее свидание, которое у меня было в школьные годы. Это потом мне подобрали транквилизаторы, которые не превращали меня в зомби, и при этом снижали тревогу так, что я мог нормально общаться с людьми. А в тот вечер…. Когда ты потянулась ко мне с поцелуем, я отвернулся, испугавшись, что меня сейчас вырвет от эмоций. После такого позора я даже не мог отвечать на твои звонки.

Катя тёрла виски.

— Ты упоминал свадьбу. Ты женат?

— Уже нет, увы. Жена не выдержала возни со мной. И я в поисках более или менее спокойного места сбежал сюда.

Дима огляделся и добавил: 

— Не угадал, впрочем.

— Даже не знаю, как тебя подбодрить. Что можно сказать человеку, который умеет бояться? Какой-то неприятный парадокс. Получается, самый смелый человек — это человек, который боится больше всех. Знает страх в лицо и умеет с ним справляться. Или, быть может, мы считаем человека ленивым, а ему как раз наоборот приходится больше всех преодолевать свою лень. Но мы-то не видим этой борьбы. Димка! — сказала Катя совсем по-девчоночьи — Всё это время я обижалась на тебя. Я не знала, что… Димка! Димка!

Катя взяла его за руки. Дима тут же высвободился.

— Ради бога, не волнуй меня сейчас.

— Извини.

— Вот — он извлёк из кармана пиджака белую шахматную фигурку — После того, как я выйду оттуда, я буду настолько смелый, что сяду играть с тобой в шахматы. Хотя знаю, что проиграю.

Он прижал пешку к Катиной щеке и чмокнул воздух, так что получилось, будто пешка поцеловала Катю.

Он быстро отвернулся и сказал:

— Скажи итальянцам, чтобы выпустили Крысу. Он, кажется, так и заперт в чулане со дня твоего рождения.

Дима открыл дверь и скрылся в комнате откуда пахло мужским потом и громыхало иностранной речью. Катя опустилась на пол у входа в комнату, прислонилась к стене и стала ждать его возвращения. Она думала о Диме, о мальчике из её сна, который сейчас спустится в ад. И вернётся обратно. Только потому, что ад и так всё это время был в его голове. 


2257. Журналист на крыше

— Виски будешь?

Я пришёл в себя от неожиданного вопроса, поднял взгляд и увидел ящик с бутылками. Такими же бутылкам, какии видел в исторических фильмах про времена, когда люди, чтобы попасть из точки А в точку Б, скакали на лошадях или крутили руль бензиновой повозки. Великие, бесстрашные люди. Колумб, Эйнштейн, Ван Гог, Стив Джобс. Доскакав в точку Б, они глотали яд. Чтобы расслабиться. Алкоголь. Виски, текила, водка. Слова, пахнущие риском и откровенностью. Запрещённое, но не забытое.

— Так будешь или нет?

— Э-э-э… Но ведь…

— Боишься?

— Опасаюсь.

— А зря. От глотка виски ещё никто не умирал. А вот людей, что пропали на планетах Второго пояса, можно пересчитать по пальцам. По моим и по пальцам моего помощника Андрея Сергеевича. И твои нам тоже понадобятся.

Бородатый мужик, предлагавший нелегальный напиток, взглянул на мои руки. Думаю, он заметил, что ладони у меня вспотели. Я вытер их о штаны, постаравшись сделать это как можно более небрежно. Но бородатый, похоже, заметил.

— А с кем я собственно?...

Бородатый улыбнулся и снял очки. Мне понравилась его улыбка: будто адресованная лично мне, добрая. С добротой, которая встречается только у сильных людей. Тех, кому не нужно с тобой любезничать, но они это делают просто потому что у них в душе нет зла и страха. Что было странно, потому что не далее как пять часов назад мы выползли из потерявшего связь челнока на раскалённый песок «Артемиды-3». И никто не знал, найдут ли нас спасатели. Ищут ли вообще. Там ли ищут. Найдут ли раньше, чем мы умрём от жажды и голода.

Бородач понял, что я его не узнаю и сказал:

— Андрей Сергеевич, представьте меня, будьте любезны, — и отвернулся, чтобы поговорить с другими пассажирами.

Андрей Сергеевич представил. Я охнул. Андрей Сергеевич понимающе кивнул и присоединился к начальнику.

Я разглядывал спину бородача. Караман носил белую рубашку, как простой смертный. Но в отличие от простых смертных он был создателем и владельцем чёртовой уймы бизнесов. В частности, если память мне не изменяла, той самой транспортной компании, которой мы только что летели. И, кажется, той планеты, на которую мы упали. Я, впрочем, не был силён в юриспруденции и не знал, можно ли владеть планетой в том смысле, в каком владеешь своей белой рубашкой, но так или иначе, передо мной точно был человек знаменитый тем, что делал невозможное. Брал кредиты на невозможное и делал невозможное прибыльным. Именно благодаря ему по дальнему космосу стали летать недорогие челноки, хотя ещё десять лет назад шутили, что космический корабль не в состоянии поднять столько золота, чтобы хоть один пассажир мог купить обратный билет.

«Как простой смертный», — снова подумал я. Быть может, если с нами на мёртвом песке такой человек, то не всё еще потеряно? Нас будут искать? Нас найдут? Может быть, такую яркую в межпланетном бизнесе фигуру видно из космоса, несмотря на плотную атмосферу «Артемиды-3»? Или непростой смертный — всё равно лишь смертный? Челноки очень редко теряют связь после прыжка, и в девяти случаях из десяти их спасают. Но вдруг именно сейчас и есть тот один случай из десяти? И всем нам, включая Сергея Карамана, предстоит пропасть без вести?

«Он вывел человечество в космос, вот он пускай нас отсюда и вытащит», — услышал я голос одного из проходящих мимо пассажиров.

«Он всего лишь бизнесмен», — возразила пассажиру женщина — наверное, его жена.

«Он не просто бизнесмен. Это один из самых талантливых бизнесменов в мире».

«Удачливый капиталист! — возразил кто-то — Делец! Понастроил челноков. И что теперь? Как ему помогут его деньги? Может, он быстренько развернёт на этой планетке ракетный завод? Нас тут целых 50 человек. Много бесплатной рабочей силы! Или купит спасательную шлюпку у вон той ящерицы. А, нет здесь ящерицы, мне показалось. Здесь ничего нет! Песок!»

Пассажиры сгрудились вокруг Карамана. Час назад все толпились возле пилота, а сейчас центром притяжения стал бизнесмен.

— Впереди ночь, — объявил Караман. — Утром на аварийном транспортнике мы отправимся к сигнальной станции. Станция обязана здесь быть. А поскольку до утра ещё далеко, я предлагаю всем расслабиться и попробовать настоящий виски.

В толпе ахнули и заговорили.

«Настоящий алкоголь?»

«Виски… это же целое состояние!»

«А это законно?»

— Хотел бы напомнить, — прервал гул чей-то гнусавый,  но хорошо поставленный голос. Люди повернулись к говорящему. Это был пилот.

— Я хотел бы напомнить, что инструкции прямо запрещают покидать место вынужденной посадки. Мы обязаны оставаться здесь и ждать спасательную команду. Что касается психоактивных веществ…

— Что касается инструкций… — начал отвечать Караман.

— Что касается психоактивных веществ, — повысил голос пилот, — то их употребление прямо запрещено правилами нашей транспортной компании. Запрет действует  на время всего полёта. Исключению подлежат только лекарства, назначенные лечащим врачом.

— На время всего полёта, — повторил с лёгкой улыбкой его слова Караман и посмотрел мимо пилота на наш зарывшийся носом в песок корабль.

В толпе кто-то придавил смешок.

— И в случае вынужденной посадки полномочия капитана судна не прекращают действовать. Они действуют до прибытия судна по месту назначения либо до отстранения капитана должностным лицом по статье 12-й...

В толпе загудели. Караман вежливо слушал пилота, изучая взглядом всю его фигуру, как человек, отыскивающий закономерность в колонке цифр.

…и действие этой статьи распространяется на всех пассажиров судна, — сказал пилот.

Караман молчал.

Пилот добавил:

— Включая мажоритарных акционеров нашей компании и высокопоставленных политиков. Все обязаны пристегнуться и вести себя в соответствии с правилами. К слову, я считаю безответственной глупостью отправляться искать маяк. Со времени последней проверки его могло занести песком. Он может быть разряжен или неисправен. Мы могли быть отброшены в прошлое, в точку, где никакого маяка ещё не было. Статистика и опыт говорят нам, что лучше поберечь аккумуляторы транспортника и силы людей. Аккумуляторы пригодятся хотя бы для того, чтобы поддерживать комфортную температуру при неблагоприятных погодных условиях.

— Да, трупы лучше хранятся в холодильнике, — сказал кто-то в толпе.

Все смотрели на Карамана.

— Статистика и опыт? — переспросил Караман.

— Так точно, — прогнусавил пилот.

— Андрей Сергеевич, — Караман обратился к помощнику, но громко — так что было понятно, что это разговор для публики, — скажите, пожалуйста, что вы думаете про статистику и опыт?

— Это хорошие вещи, Сергей. Прекрасные вещи. Когда речь идёт об изведанном и сделанном. Но если человек оказывается перед чистым листом, перед малоизведанный территорией, то статистика врёт, а опыт обманывает. Двадцать лет назад, когда Сергей Караман пришёл к инвесторам, статистика и опыт путешествий за пределы второго прыжкового кольца показывали, что… в общем, лучше туда не путешествовать. Подробные карты и убедительные сводки цифр, выкладки учёных и подсчёты астрономов недвусмысленно и доходчиво гласили, что только полный идиот захочет вложиться в проект, предлагаемый Сергеем.

Однако прошло одиннадцать с половиной лет и те немногие, кто вложил  состояние в систему прыжков малой дальности, стали не только богаты, но и обессмертили себя тем, что построили мост, приведший человечество к дальним пределам Млечного пути. По моему скромному мнению — это просто охренеть! Ах, да. Ещё это нас учит тому, что настоящая статистика — это статистика твоих личных попыток. Чтобы один раз преуспеть надо девять раз ошибиться. Но чтобы девять раз ошибиться, надо сделать девять попыток. Которых ты не сделаешь, если будешь сидеть сложа руки.

Андрей Сергеевич едва заметно покосился на пилота.

— Вы, конечно, скажете, — Андрей Сергеевич выставил руки, будто защищаясь от возражений, — что это всё банальности, которые мы сто раз слышали от вонючих киборгов на курсах по мотивации. Но спросите себя — вы этому следовали? Как часто? Всегда? Нет? А Сергей Караман — всегда. В результате он построил не только…

Караман поднял палец и его помощник замолчал.

— Видите, какой я хитрый, — сказал Караман, — нанял помощника, он меня хвалит, но никто не скажет, что я нескромный. А если приукрасит, так ведь это всё не я говорю.

В толпе заулыбались. Караман явно завладел вниманием.

— И таки действительно. Есть люди, которые, попав в неприятность, будут сидеть и ждать. Потому что так велят инструкции. А другие будут исследовать.

— Но вы же не можете гарантировать, что найдёте маяк. А что если вы зря истратите заряд батареи? — спросил кто-то из толпы.

— Я не могу ничего гарантировать, — согласился Караман, — но здесь — он обвёл взглядом песок, который становился бурым вместо жёлтого, потому что наступал вечер, — никто ничего не может гарантировать. Мы даже не знаем, что это за планета. По справочникам это «Артемида-3», но кто уверен? Когда мы строили транспортную систему, физики говорили мне, что в момент прыжка через пространство происходят дьявольски непонятные вещи. Иногда происходят не так, как обычно. Тогда я сказал им: окей. Допустим, это сам дьявол берёт космический корабль и несёт через полгалактики на руках. Иногда он может поскользнуться и не донести корабль до пункта назначения. Нас это останавливает? Нет. Это риск, который мы — космические путешественники — на себя берём.

Он обвёл взглядом толпу, и каждый почувствовал себя храбрым космическим путешественником, который не боится рисковать. Я, во всяком случае. Один седой мужчина хмыкнул под нос и отодвинулся от кружка слушателей, но ничего не сказал.

— Иногда корабли пропадают. Иногда их находят. Иногда нет. Я рад, что лично попал в эту ситуацию. И…

Он нашёл взглядом пилота.

— Дмитрий Анатольевич! Надеюсь, вы не будете меня корить, что я действую так, как действовал всю свою жизнь. Извините меня, я не могу по-другому.

Он улыбнулся так искренне и широко, что в него невозможно было не влюбиться. Чёрт! Если бы он в тот момент попросил меня вложить все сбережения в его проект и отправиться на ездовых собаках к полюсу, я бы пошёл за термобельём.

— Но инструкции, — сказал пилот, — Я человек военный.

— Понимаю, понимаю. Мы все читали инструкции. Ну, я читал. Не я их писал, к сожалению. Но утверждал. С министерством не шутят. Вот что… Вы ведь сказали, что мы могли быть отброшены в прошлое? Верно?

— Так точно, — кивнул пилот.

— Итак, если мы в прошлом, то инструкции не действуют. Они просто ещё не написаны. И юридически ничтожны. Верно, Андрей Сергеевич? Вот видите, Андрей Сергеевич кивает, а он один из самых гнусных юридических засранцев, каких я встречал. Именно поэтому я его и нанял. Если же мы в будущем, то по возвращении я вас уволю на период этого полёта, а потом снова найму. Так что вы совершенно точно можете избежать ответственности за любое нарушение инструкций пассажирами. Андрей Сергеевич, кивните, пожалуйста. Спасибо, Андрей Сергеевич.

— А если мы в настоящем?

— Выхода нет, — сказал Андрей Сергеевич, — мы подкупим кого-нибудь из министерства.

— Я этого не говорил! — быстро сказал Караман.

Пассажиры засмеялись.

— Ну что вы, в самом деле, — сказал Андрей Сергеевич. — Речь о человеке, который владеет каждым подлокотником в этом корабле и каждой песчинкой на этой планете.

— Дело даже не в этом, — махнул рукой Караман, и стало тихо. — Либо мы выберемся и всем будет плевать, что здесь происходило. Либо нас никто не найдёт, и никто ничего не узнает. По моему опыту — главное выбраться. Я вырос в заплёванных коридорах детского приюта на «Белой Вершине». И понял, что главное и единственное, что я могу делать — это не сидеть на месте. Множить число попыток. Выбираться любой ценой.

Он помолчал.

— Эта пустыня страшное место, — сказал он очень серьёзно, — пустое и незнакомое. Но поверьте мне…

Толпа молчала и не шевелилась.

— В приюте было гораздо страшнее.

В толпе засмеялись.

— Я не шучу, — серьёзно сказал Караман.

— Знаете что, — сказал пилот, — я как должностное лицо сказал всё, что должен был. Но добавлю кое-что от себя. Я не в первый раз попадаю в аварии. И… Не умею долго и красиво говорить, поэтому не буду рассказывать, где был и что видел. Опыт подсказывает, что инструкции писали люди бывалые. Если ты упал на раскалённый песок — сиди, не дёргайся, экономь воду. Может быть, выживешь.

— Может быть, — кивнул Караман, — может быть.

Пассажиры явно были на стороне Карамана, и он не собирался вступать в спор, в котором мог потерять преимущество.

— Я к тому, — продолжил пилот, неловко жестикулируя, — что если тратить воду и энергию, то вероятность дождаться спасателей резко снижается.

В толпе загудели, не слушая его.

Пилот вздохнул.

— Публичное заявление! Public service announcement! — крикнул пилот. — Воду будет выдавать первый помощник. Количество воды ограничено. Употребление наркотиков внутри корабля запрещено и даёт мне право применить оружие. Всем, кто испытывает чрезмерное беспокойство, инструкции рекомендуют обратиться к штатному врачу.

— К киборгу? — спросил кто-то

— К киборгу. И вам я это советую в первую очередь, — он посмотрел на Карамана. — При всём уважении, ваши действия импульсивны, и вы собираетесь подвергать опасности и себя и окружающих.

Караман на долю секунды улыбнулся, но тут же убрал всякую насмешку с лица.

— Спасибо за рекомендацию, — медленно сказал он, — Я воздержусь.

Было видно, что он о чём-то размышляет.

— А вы не могли бы пригласить врача сюда? У меня есть несколько вопросов.

 

Ящик виски уже чуть занесло песком, поэтому он казался древним сокровищем, найденным прямо здесь — под плоскостью космического корабля. Мы сидели под ней, как под крышей летнего ресторанчика, спрятавшись в тень, хотя местное солнце уже почти зашло. Приглашение выпить алкоголь приняли двенадцать пассажиров. Остальные на ночь спрятались в корабле.

— Подумать только, какое приключение! — мне на уши сел немолодой клерк с седеющими усами. — Мы невесть где. И даже невесть когда. И сам Караман угощает нас… кто бы мог подумать? Сколько стоит этот ящик? Дороже моего дома. Выдержка 25 лет… Да я его вспоминать буду дольше, чем 25 лет.

Я вежливо улыбнулся и отодвинулся от беспокойного типа. Тот не замолкал.

— Вы только подумайте… когда-то люди это пили. Вообще древние были… настоящими! Подумайте! Вода! Огонь! Плоть! Они рожали в настоящих мучениях. Они ездили на двигателях внутреннего сгорания. Послушайте, это даже звучит как стих. Внутреннее сгорание! Это означает, что в двигателе повозки то и дело взрывается горючая жидкость. Вы едете благодаря взрывам! Ни один благоразумный человек в наши дни не сядет в такую повозку. Не говоря уж о том, чтобы запустить двигатель и проехать три метра. А уж алкоголь… это же смертельный яд. Растворитель. В наше травоядное время он запрещён, как и всё интересное.

— Тут вы ошибаетесь, — Караман появился откуда-то из салона, неся в руках поднос с чашками. — Алкоголь не запрещён, он отнесён к 4-му классу психоактивных веществ. Это означает, что вы можете его пить, но перед этим вам нужно заплатить страховку, получить разрешение и заполнить столько форм, что нервные клетки, которым якобы вредит алкоголь, умрут сами по себе — от скуки и напряжения. Но по счастью…

Караман взял бутылку из ящика, взвесил её в руке и всмотрелся в янтарно-жёлтую жидкость.

— По счастью, у меня есть орава юристов. Такие дела: одна орава киборгов пишет правила. Другая орава киборгов заполняет формы, которые позволяют эти правила соблюсти. В древние времена было просто — наливай да пей! Джей-джей, — он посмотрел на врача, — скажите, будьте любезны, что происходит с человеком под действием алкоголя?

— К непосредственным наркотическим эффектам этанола относятся нечувствительность к боли, ступор, а при употреблении больших доз — кома.

— Я не это хотел спросить, — добродушно проворчал Караман. Андрей Сергеевич, попробуй ты.

— Мммм. Воздействие малых доз этанола на психику?

Джей-джей посмотрел на нас пустым взглядом.

— Этанол, минуя гемато-энцефалический барьер, попадает в мозг и вызывает вызывает повышение настроения, чувство эйфории, блаженства. Увеличивается содержание морфиноподобных веществ в крови и головном мозге. Алкоголь повышает уровень серотонина в мозге и вмешивается в работу серотониновых рецепторов. Из-за повышения уровня серотонина усиливается также синтез и действие внутримозгового дофамина…

— Стоп! — Поднял руку Караман. — И этот робот должен был мне мозги править. Объясни по-человечески. Почему люди выпивали… ну… в компании.

— Помощь алкоголя в социализации объясняется преобладающим торможением коры головного мозга по сравнению с подкорковыми образованиями. Кора головного мозга отвечает за сознательное поведение человека, в том числе в части социальных и индивидуальных запретов. Торможение коры приводит к блокированию социально важных запретов, и в таком состоянии люди проявляют свои бессознательные стремления.

— Социальных запретов. Слышал, Андрей Сергеевич? Волшебная жидкость, снимающая запреты.

— Строго говоря, — начал вдруг без приглашения киборг, — тормозящим кору действием обладает масса легальных, доступных в свободной продаже, психоактивных веществ, таких как «Эдем-5».

— Не смеши. Легальные порошки для офисных самураев, которые доползли до конуры в спальном районе, растеклись в кресле и нацепили шлем для вирт-порно. Безопасно, я согласен. Приятно, не спорю. Но как-то мелко… Где риск? Где то, ради чего пили Хемингуэй и Ван Гог? «Никогда не откладывайте на потом поцелуй с красивой девушкой или открытие новой бутылки виски», — вот что говорил Хемингуэй.

Караман сорвал упаковку с горлышка и вытащил пробку.

— Вынужден сообщить, — вмешался киборг, — употребление алкоголя может привести к дезориентации в пространстве, тошноте, рвоте, острой аллергической реакции и так называемому похмельному синдрому.

— К чему?

— Через несколько часов после употребления вследствие действия токсичного метаболита этанола — ацетальдегида — у вас разовьётся головная боль, диспепсический синдром, а также тревога и сниженное настроение, дисфория. Длительное употребление алкоголя ведёт к алкогольному психозу, характеризующемуся устрашающими галлюцинациями и агрессивным поведением.

Пока Джей-джей это произносил, Караман разлил виски по чашкам.

Мы замолчали, разглядывая жидкость в чашках, вдыхая её аромат. Один из нашей компании — англичанин, одетый в странный спортивный костюм, продекламировал стихотворение. Много лет спустя я встретил его в сборнике Эмили Дикинсон:

 

I taste a liquor never brewed –

From Tankards scooped in Pearl 

Not all the Vats upon the Rhine

Yield such an Alcohol!

 

Тогда никто ничего не понял, Караман вежливо улыбнулся англичанину, а потом мы все, не сговариваясь выпили.

Виски обжёг меня изнутри, как горячий кофе. Хотя вовсе не был горячим. Он был острым как чили, хотя я был уверен, что его делают не из перца. Он был пахучим, как одеколон, но пах вовсе не одеколоном. Все эти сравнения пришли мне в голову позже, а первые пару минут я мог только глотать воздух и вытирать слёзы.

Мне показалось, что я проглотил прошлое. Все эти смутные века — от шестнадцатого, когда изобрели дистилляцию до двадцать третьего, когда алкоголь изъяли из свободной продажи — вошли в меня одним глотком. Мировые войны, бензиновые повозки, натуральное мясо, огнестрельное оружие, книги из бумаги. Алкоголь. Безумные, жестокие века. Я чувствовал огонь в желудке и думал о Хиросиме. Стало страшно. Но огонь в желудке превратился в тепло. Тепло разошлось по телу и стало похоже на объятие.

Мне было хорошо.

Я открыл глаза. Караман улыбался. Все улыбались. Англичанин ещё откашливался, но тоже улыбался.

— А вы часто пьёте виски, Сергей? — спросил один из компании.

— Я отвечу на этот вопрос, — сказал Караман, — но это будет последний вопрос, на который я отвечу вам сегодня.

Он пристально посмотрел на того, кто спросил. Это был молодой человек с длинными волосами в круглых очках. Мне показалось, что я его где-то видел. Потом до меня дошло, что он старается походить на какого-то музыканта из далёкого прошлого, это было модно в кругах столичных интеллектуалов и казалось экстравагантным — за неимением более крепкого слова — всем остальным. Особенно в той части, что парень, возможно, сделал себе пластическую операцию. Также он постоянно хранил любезное выражение лица. В отличие от любезности Карамана, его любезность показалась мне фальшивой.

— Пить алкоголь безответственно, — сказал Караман, — а здесь и сейчас — вдвойне. Но я подхожу ответственно к безответственным вещам.

— Это как? — Вдруг спросил я вслух и удивился своей смелости.

— Сейчас объясню, Виктор, — сказал Караман.

Мне стало очень приятно, что Караман помнит моё имя. Мир тихонечко закружился, в голове заиграла музыка. Серотонин и дофамин, про которые говорил киборг, взялись за руки и стали танцевать. На музыку вышли из нервных клеток морфиноподобные вещества. Собственно, ничего из этого не было для меня новым. Легальные снадобья, которые облил презрением Караман, умели делать примерно то же самое, но были и различия. Если бы я взялся описывать различия между водопроводным краном и морской волной, внезапно накрывшей человека на побережье, список получился бы короче.

— Во-первых, — сказал Караман, — я изучаю действие веществ, прежде чем их принимаю. А во-вторых, изучаю людей, с которыми принимаю вещества, до того, как приглашать в свою компанию. Человека, который задал мне сейчас вопрос, зовут Эндрю Пабло Проханофф. Друзьям известен как Эйпи. Но свои статьи он подписывает полным именем. Как принято у них — у журналистов.

Молодой человек затряс головой, подтверждая сказанное. У него были мелкие суетливые движения. Мне захотелось хлопнуть его по плечу, чтобы он держался непринуждённей.

— А поскольку наш дружище киборг верно заметил, — продолжил Караман, — что алкоголь тормозит что-то там…

— Кору.

— Да, кору, которая мешает мне болтать лишнее, то надо бы мне озаботиться тем, чтобы не болтать лишнее в присутствии журналистов. Ситуация простая: либо мы прекращаем пить, либо прекращаем находится в одной комнате с журналистом.

— А мы и так не в комнате, — заметил кто-то.

— А, да. Но всё же. Эндрю, вы меня простите за дерзость. Я собирался попросить вас об этом только когда замечу, что язык развязался, но раз вы, скотина репортёрская, начали нашу дружескую беседу с интимного вопроса, то я предлагаю вам тотчас же покинуть нашу компанию. Вот вам бутылка виски — от всего сердца. Мои очки мне сообщают, что сердце уже обуяла алкогольная тахикардия, и оно бьётся пылко. Но заверю вас, не только от воздействия хмельного напитка наших буйных предков, но и от пылающей ненависти ко всей вашей братии, которые столько крови моей выпила.

Молодой человек отвёл глаза и замотал головой, пытаясь начать возражать.

— А давайте заставим его подписать соглашение о неразглашении, — предложил Андрей Сергеевич.

— Не надо, — сказал журналист и глупо улыбнулся. — Не буду навязываться.

— Ну вот и чудесно. Мы сможем спокойно поговорить, не опасаясь, что наши беседы завтра узнает вся галактика. А вы… выпейте за наше здоровье, как говорили предки.

Он с лёгким поклоном вручил ему непочатую бутылку.

Журналист принял подарок.

— Вы действительно думаете, что я напишу о том, что здесь услышал, несмотря на…

— Да нет, — сказал Караман, — на самом деле мне просто не понравилась ваша рожа, когда я её рассмотрел поближе.

Журналист хмыкнул.

— Что ж, по крайней мере, честно. Но куда же я пойду? Пилот же запретил пить в салоне.

— Поднимитесь на крышу корабля — в салоне есть проход. Давайте, провожу вас.

— Давайте я провожу, — сказал киборг, — заодно проверю одного тревожного пассажира.

— Я выпью за ваше здоровье под звёздами, — сказал журналист приторно. — И если за нами прилетят, то я первый это замечу. Ура!

Он отсалютовал нам бутылкой и мы вяло ответили ему чашками.

Когда журналист и киборг ушли, Караман вздохнул.

— И почему мне ни капли не стыдно? Может, надо было его оставить?

Он посмотрел на нас.

— Нет, — хором сказали мы.

 

Дальнейшие три часа — пока нас не прервал глухой и жуткий стук — мне придётся выпустить из рассказа. Нам было весело. Мы говорили откровенные вещи. Караман был душой компании. Алкоголь действовал на нас удивительно. Это был первый и последний раз, когда я принимал этиловый спирт. Я никогда его не забуду. Думаю, многие из сидящих здесь, на группе поддержки, знакомы с теми таблетками, которые нам предлагают психотерапевты для раскрепощения на личной или семейной терапии. Хорошие таблетки, прекрасно помогают говорить о сложном. Нечто похожее делает алкоголь, но с интенсивностью и деликатностью дикаря. Огонь в желудке, взрыв в груди и братское тепло. Вот что такое виски.

И хотя я не давал подписок о неразглашении, сказанное в той компании, останется со мной.

 

А потом нас прервал глухой и жуткий стук. Даже удивительно, каким он был громким. Мы хохотали, шумели, кто-то включил музыку и подпевал. А потом — хлоп. Хотя это мог быть всего лишь звук двери корабля, мы почему-то сразу замолкли. И оглянулись.

Караман первый что-то увидел и тут же бросил чашку, вскочил с песка и побежал вдоль корабля к чему-то, что чернело на песке.

Остальные последовали за ним, из корабля также выбежали люди. Скоро образовалась небольшая толпа. Появился пилот и разогнал собравшихся. Я увидел, как над лежащей на песке фигурой склонился киборг Джей-Джей. Он осмотрел лежащего, потом поднял его с песка и с нечеловеческой ловкостью и скоростью побежал в корабль, унося тело.

Я успел заметить длинные волосы. Лицо человека было сильно окровавлено, но журналиста можно было узнать.

— На крыше ещё есть люди, находящиеся под воздействием алкоголя? — спросил пилот.

— Нет, — сказал кто-то из нас.

— Он был там один? Что он там делал один? Употреблял алкоголь?

— Да.

— Почему?

Мы все посмотрели на Карамана.

— Я потребовал от него.

— Пить виски на крыше?

— Нет. Уйти на крышу.

— Почему?

Караман вздохнул.

— Он журналист и мог опубликовать то, что мы наговорили под действием алкоголя. Потому что алкоголь умеет делать тебя говорить разные сокровенные вещи, — попытался объяснить кто-то.

— Нет, — сказал Караман. — Не поэтому. Мне рожа его не понравилась. Вот поэтому.

Пилот смерил взглядом бизнесмена. Караман не отворачивался, но смотрел куда-то в сторону.

— Интересно, — сказал пилот, — ну теперь, похоже, у него нет рожи. Никакой. Он упал лицом вниз на камень. Сомневаюсь, что он выживет. Хотя Джей-Джей, конечно, высокого класса медик. Скажите, уважаемый Сергей, вам было известно, что алкоголь нарушает координацию движений?

— Да.

— И вы посоветовали человеку отправиться на крышу, предварительно дав ему выпить алкоголь.

— Да. И ещё дал бутылку с собой.

Пилот почесал затылок. Он оглядел нас с удивлённым видом и помотал головой.

— Сергей, а что он сказал тебе? — спросил Карамана кто-то из нашей компании.

— Что? — тот словно очнулся.

— Журналист сказал тебе что-то.

— Нет.

— Я видел. Ты подбежал к нему, перевернул его на спину и поднял голову. Он говорил тебе что-то.

— Тебе показалось.

— Я тоже видел, — сказал другой. — Из иллюминатора падал свет на вас обоих. Он открывал рот, а ты наклонился к нему, чтобы лучше слышать.

— Он просто хрипел, — сказал Караман.

— Вот что, — прервал разговоры пилот, — всем употреблявшим алкоголь, вход в салон запрещён. Транспортные средства блокирую до завтра. Не поубивайте друг друга, пожалуйста, до утра.

Он ещё раз оглядел нас со сдержанной опаской и презрением и ушёл. Трезвые пассажиры живо последовали за ним.

Мы вернулись под крыло, где на ящике из-под консервов стояли наши чашки. Всего две минуты назад нам было жарко и весело. Мы потели, а сейчас пот стал холодным и липким. На душе было так же холодно и липко.

Караман сел на своё место во главе «стола» и по-прежнему пристально смотрел куда-то то ли прямо перед собой, то ли внутрь себя.

— Мне его не жалко, — сказал он.

— Что? — переспросил кто-то. Я тоже не поверил своим ушам.

Караман вновь встряхнулся, будто просыпаясь, а потом стал вытирать руки носовым платком — от крови журналиста.

— Мне его не жалко. Что самое странное. Он мне не нравился, конечно, но он был молодым и в общем-то безвредным. Тщеславный гном из плохого издания. Ну я ему дал виски. Но не могу же я думать за всех: и за журналиста и за силу тяготения.

Мы помолчали.

— Можно не оправдываться перед нами, Сергей, — сказал кто-то из нас.

— А я не оправдываюсь.

— Верно, ты не оправдываешься, — сказал Андрей Сергеевич. — Сказать тебе, что ты делаешь? Ты разыгрываешь карту честности. Это один из твоих двадцати семи приёмов обаяния. Говорить мелкую правду про себя. «Смотрите, какой я плохой вот в этой мелочи. Это значит, что не буду от вас скрывать и то, какой я плохой в крупном». Это создаёт иллюзию, что ты прямой, честный и безопасный.

— А я не такой? — мгновенно переспросил Караман.

Андрей Сергеевич не нашёлся, что ответить, а потом спросил:

— Скажи честно, а моя рожа тебе нравится? Или ты меня держишь рядом, потому что я хороший юрист?

Караман рассмеялся.

— Ты изрядно выпил, Андрей Сергеевич, — ответил он.

— Так нравится или нет?

— Нет, — Караман развёл руками, как бы показывая, что ничего не может поделать с фактом. — Нет!

— Ну тогда я тоже пойду на крышу.

— Не смею задерживать! Надеюсь, ты не забудешь, что у крыши есть край. А все тела во вселенной притягиваются друг к другу. Это известно всему человечеству со времён Исаака, хер ему в лоб, Ньютона.

Андрей Сергеевич ушёл.

— Да ну его… — сказал Караман, — Когда мы подписывали контракт на создание транспортно